Конец начала
Шрифт:
– О, Оскар, ты такой милый.
Это, что, сарказм? Со Сьюзи нельзя быть уверенным наверняка. Готовили они на плите. Её Оскар раздобыл незадолго до войны и это оказался самый разумный поступок из тех, что он когда-либо совершал. На одной любви и деньгах нынче отношения не построишь. Газа не было, топлива тоже, зато в Гонолулу имелось электричество. Плита, может, и не идеальный инструмент, но она гораздо лучше неработающей газовой горелки.
– Ещё один прекрасный вечер, - заметила Сьюзи, домывая тарелки, пока Оскар их вытирал.
– На танцы не сходить из-за комендантского часа. Радио не послушать,
Она состроила гримасу.
Были, конечно, и другие варианты, но их Оскар озвучивать не стал. Сьюзи в постели была настоящей фурией, однако, она предпочитала думать, что инициатива всегда исходила от неё. Оскар щёлкнул пальцами.
– Чуть не забыл!
– сказал он и достал кувшин, который выменял днём.
– Что это?
– с надеждой в голосе поинтересовалась Сьюзи.
– Околехао, - ответил Оскар.
– Охуехал?
– Сьюзи смущенно нахмурилась.
Оскар рассмеялся, но подумал, что возможно, она была не так уж и не права.
– Гавайская самогонка. Гонят её из корня ти, от одного глотка волосы на груди дыбом встают.
К Сьюзи эта ремарка, конечно, не относилась, но Оскар не стал поправляться. Он продолжил:
– Один бог знает, какого она качества, но это спиртное. Хочешь глотнуть?
– Конечно, хочу, - ответила девушка.
Оскар налил им по стакану. Они чокнулись и выпили. Глаза Сьюзи стали просто огромными. Она пару раз кашлянула.
– Охуехааа, - выдохнула она и уважительно посмотрела на рюмку.
– Качество, может, и не лучшее, но штука крепкая.
– Ага.
Оскар и сам слегка опьянел, может, даже не слегка. Один сенатор с Мауи однажды сказал, что настоящий околехао горит чистым синим пламенем. Оскар не мог с ним спорить. Он лишь знал, что горело это пойло превосходно. Он сделал ещё один глоток. Возможно, после первого раза желудок подготовился лучше, потому что второй глоток прошёл проще.
Сьюзи Хиггинс тоже выпила.
– Ого!
– воскликнула она.
– Как, говоришь, это называется?
Оскар сказал.
– Околехао, - повторила Сьюзи.
– Ты прав, это гораздо лучше криббеджа.
Оскар отпил ещё, затем взял кувшин и вопросительно изогнул брови. Сьюзи кивнула.
– Угощайся, - сказал он и налил ей полный стакан.
– Если я выпью всё, если выпью всё, то точно окосею, - сказала она, однако пить не отказалась.
Девушка слегка улыбнулась Оскару.
– Если распробовать, вкус не так уж и ужасен.
– Ну, не знаю. Кажется, первый глоток отбил мне весь вкус.
Сьюзи поманила его пальцем.
– Лучше бы не отбил, милый. Иначе я буду очень разочарована.
Она звонко рассмеялась. Оскар ухмыльнулся в ответ. Мысленно он похлопал себя по спине. Да, Сьюзи может быть очень развратной... пока думает, что она главная. Если бы он произнес эту мысль вслух, она охладила бы её посильнее ледяного душа.
Кровать Оскара предназначалась для двоих. Язык работал отлично, поэтому работал он им активно. Как и Сьюзи. Уснули они в объятиях друг друга, счастливые и слегка пьяные.
Флетчер Армитидж был офицером и джентльменом. Именно так ему сказали, когда он выпустился
Судьба начала поворачиваться к нему задом ещё до войны. Ночевал он в казарме для холостяков на базе, а Джейн осталась в квартире в Вахиаве. Когда напали япошки, процедура развода ещё не была завершена. Флетч и не рассчитывал, что с началом оккупации этому делу будет дан ход, но что с того? Он прекрасно понимал, что больше не женат.
И кто же он теперь? Очередной медленно загибающийся от голода военнопленный. Сейчас он находился не так уж и далеко от Вахиавы. После объявления о капитуляции, несколько бойцов его расчёта предпочли скрыться. Что с ними стало, Флетч не знал. Возможно, они растворились среди гражданских. А, может, япошки их поймали и пристрелили. В любом случаи, положение у них было гораздо лучше, чем у него.
– Работа!
– выкрикнул японский сержант одно из немногих известных ему слов на английском.
Опекаемые им пленные зашевелились чуть быстрее. Они копали капониры и рыли противотанковые рвы. Заставлять военнопленных работать на военном строительстве противоречило Женевской конвенции. Ей же противоречило и принуждение к работе офицеров.
Флетч рассмеялся, хотя смешного ничего не было. Япошки не подписывали Женевскую конвенцию, и совершенно на этот счёт не переживали. Они считали, что американцы снова попробуют отбить Оаху, и активно к этому готовились. В их распоряжении находилось чёрте сколько военнопленных в парке Капиолани, что неподалеку от Ваикики, поэтому они издали приказ - работать или голодать. Кормили крайне скудно, однако никто не сомневался в том, что своё слово япошки сдержат.
Взмах мотыгой. Флетч уже приучился использовать силу тяжести для облегчения труда. На нём до сих пор был тот же китель и брюки, в которых он сдался в плен. Одежда и раньше оставляла желать лучшего, а сейчас и вовсе превратилась в рванину. Но Флетч продолжал её носить. Многие американцы работали раздетыми по пояс. Флетч на такой шаг пойти не рискнул. С его рыжей шевелюрой и бледной кожей, он скорее сгорит на солнце, чем покроется ровным загаром.
Поднять мотыгу. Опустить. Поднять. Опустить. Тощий рядовой откидывал лопатой разбитый Флетчем грунт. Никто не двигался быстрее, чем нужно. Рабы на юге прекрасно бы поняли их: работай так, чтобы надсмотрщик был доволен, и ни каплей больше.
Иногда, конечно, рабы замедляли темп. Тогда Саймон Легри* взмахивает кнутом и всё возвращается на круги своя, пока, он не отвернется. У японского сержанта кнута не было. Вместо него он обходился метровой бамбуковой палкой. В случае необходимости он размахивал ей, словно бейсбольной битой. От неё, как и от кнута, на теле оставались следы, а иной удар мог вырубить человека.
Метрах в шести от Флетча один американец вдруг упал навзничь.
– Человек упал!
– выкрикнули разом трое или четверо пленных.