Конец главы

Голсуорси Джон

– Слава богу, я хоть ребенком не связана. Во всем есть своя хорошая сторона.

Черты Клер стали суровыми, как у лиц на монетах.

– Он тебе написал?

– Нет, но напишет, когда поймет, что это всерьез.

– Другая женщина?

Клер пожала плечами.

Динни снова стиснула руку сестры.

– Я не намерена разглагольствовать о своих личных делах, Динни.

– А он не явится сюда?

– Не знаю. Даже если приедет, постараюсь избежать встречи с ним.

– Но это невозможно, дорогая.

– Не беспокойся, -

что-нибудь придумаю. А как ты сама?
– спросила Клер, окидывая сестру критическим взглядом.
– Ты стала еще больше похожа на женщин Боттичелли.

– Специализируюсь на урезывании расходов. Кроме того, занялась пчеловодством.

– Это прибыльно?

– На первых порах нет. Но на тонне меда можно заработать до семидесяти фунтов.

– А сколько вы собрали в этом году?

– Центнера два.

– Лошади уцелели?

– Да, покамест их удалось сохранить. Я задумала устроить в Кондафорде пекарню, проект у меня уже есть. Хлеб обходится нам вдвое дороже того, что мы выручаем за пшеницу, а мы можем сами молоть, печь и снабжать им всю округу. Пустить старую мельницу недорого, помещение для пекарни найдется. Чтобы начать дело, требуется фунтов триста. Поэтому мы решили свести часть леса.

– Местные торговцы лопнут со злости.

– Вероятно.

– А это действительно может дать прибыль?

– Средний урожай составляет тонну с акра - смотри "Уайтейкер".

Если прибавить к сбору с наших тридцати акров столько же канадской пшеницы, чтобы хлеб получался по-настоящему белый, у нас все равно остается восемьсот пятьдесят фунтов стерлингов. Вычтем отсюда стоимость помола и выпечки - скажем, фунтов пятьсот. На них можно выпекать сто шестьдесят двухфунтовых хлебов в день, или пятьдесят шесть тысяч в год. Для сбыта нужны восемьдесят постоянных покупателей, то есть примерно столько, сколько у нас в деревне хозяйств. А хлебом мы их снабдим самым лучшим и белым.

– Триста пятьдесят годового дохода!
– изумилась Клер.
– Я просто поражена.

– Я тоже, - отозвалась Динни.
– Конечно, опыт, - вернее, чутье, так как опыта у меня нет, - подсказывает мне, что цифру предполагаемого дохода всегда следует уменьшать вдвое. Но даже половина позволит нам свести концы с концами; а потом мы постепенно расширим дело и сумеем распахать все наши луга.

– Но это только план. Поддержит ли вас деревня?
– усомнилась

Клер.

– По-моему, да. Я зондировала почву.

– Значит, вам потребуется управляющий?

– Да, но такой, кто не боится начинать с малого. Конечно, если дело наладится, он не прогадает.

– Я просто поражена, - повторила Клер и сдвинула брови.

– Кто этот молодой человек?
– внезапно спросила Динни.

– А, Тони Крум? Он служил на чайной плантации, но владельцы закрыли предприятие, - ответила Клер, выдержав взгляд сестры.

– Приятный человек?

– Да, очень славный. Кстати говоря, нуждается в работе.

– Кроме него, в ней нуждается еще три

миллиона англичан.

– Считая и меня.

– В нашей стране жизнь сейчас не из легких, дорогая...

– Кажется, как раз когда я плыла Красным морем, мы отказались от золотого стандарта или от чего-то еще. А что такое золотой стандарт?

– Такая штука, отмены которой требуют, пока она существует, и введения которой требуют, когда она отменена.

– Понятно.

– Беда, очевидно, в том, что наш вывоз, фрахтовая прибыль и проценты с заграничных вложений перестали покрывать наш ввоз, так что мы теперь живем не по средствам. По мнению Майкла, это легко было предвидеть, но мы тешились надеждой, что все как-нибудь образуется. А оно не образовалось. Отсюда - национальное правительство и новые выборы.

– Способно ли оно что-то предпринять, если продержится?

– Майкл считает, что да, но он ведь неисправимый оптимист. Дядя Лоренс утверждает, что можно покончить с паникой, прекратить отлив денег из страны, вернуть фунту устойчивость и пресечь спекуляцию. Но это осуществимо лишь путем всеобщей и радикальной реконструкции, а на нее уйдет лет двадцать, в течение которых мы будем все больше беднеть. Правительство ведь не может заставить нас полюбить работу больше игры, восстать против чудовищных налогов и предпочесть будущее настоящему. И потом - дядя Лоренс говорит, что было бы ошибкой думать, будто люди согласятся всегда работать так, как работали во время войны, чтобы спасти страну. Тогда мы были единым народом, дравшимся против внешнего врага; теперь у нас два народа, каждый из которых видит в другом внутреннего врага и придерживается прямо противоположных взглядов на то, откуда ждать спасения.

– Выходит, дядя Лоренс возлагает упования на социалистов?

– Нет. По его словам, они забывают, что никто не станет кормить народ, не способный ни производить свой хлеб, ни платить за него. Он убежден, что коммунизм или социализм возможны только в такой стране, которая сама себя прокормит. Видишь, какая я стала ученая! И потом, эти социалисты через каждые два слова поминают Немезиду.

– Вот вздор! Куда ты везешь меня, Динни?

– Я думаю, ты не прочь позавтракать у Флер. Затем с поездом три пятьдесят отправимся в Кондафорд.

Сестры замолчали и погрузились в глубокие и безрадостные размышления друг о друге. Клер угадывала в старшей ту трудно уловимую перемену, которая происходит в человеке, когда облетает весенний цвет жизни и он учится жить дальше без него. А Динни говорила себе: "Бедная девочка! Нам обеим досталось. Что ей теперь делать? И как я могу ей помочь?"

II

– Какой вкусный завтрак!
– объявила Клер, доев сахар, оставшийся на дне чашки.
– До чего приятно в первый раз поесть на суше! Когда садишься на пароход и читаешь первое меню, прямо диву даешься - чего в нем только нет. А потом его сводят к холодной ветчине без малого три раза в день. Вам приходилось испытывать такое разочарование?