Конец детства (сборник)

Кларк Артур Чарльз

— Я не спорю, — Богаев нахлобучил шапку. — Однако имею право иметь свое мнение. Готовы? Пошли.

Отряд выступил в путь.

Впереди шагали Ивашура и Гаспарян, одетый в черный замшевый полушубок, потом Богаев, Старостин и Одинцов с биноклями, и замыкал отряд Рузаев с рацией на ремне, имевшей поэтическое название “Тюльпан”. Гаспарян и Рузаев захватили с собой также различные анализаторы и датчики, Ивашура нес универсальный дозиметр и поддерживал перекинутый через плечо ремень сумки с инструментами.

Снег был глубокий и идти было трудно, несмотря на протоптанную тропу, но Ивашура уверенно лавировал между

деревьями, он ходил здесь не раз. Миновали просеку с поваленными опорами ЛЭП, вышли на край замерзшего и заснеженного болота с островками видневшейся из-под снега травы и камыша. Стена Башни придвинулась вплотную, нависла над головой ощутимой тысячетонной громадой, хотя до нее оставалось еще километров шесть.

Остановились, с немым восхищением взирая в бинокли на чудовищное здание, испещренное узором непрозрачных окон и дыр.

— Колоссально! — сказал Старостин, выдыхая облачка пара. — Фотографии и телепередачи не создают такого впечатления.

Пошли дальше и через километр встретили патруль оцепления первой линии, протоптавший вдоль проволочной ограды дорожку в снегу. У солдат на ремнях висели рации и дозиметры. Старший наряда козырнул Одинцову, попросил разрешения обратиться к Ивашуре и доложил:

— За время дежурства происшествий не случилось. Старший наряда сержант Гогиев. А вы снова туда, Игорь Васильевич? — не удержался он от вопроса. — Хоть бы раз взяли с собой.

— Еще доведется, Вахтанг, — ответил Ивашура. — Докладывайте обо всем, что покажется непонятным. Мы вернемся часа через два.

Через несколько минут Ивашура остановился и поднял руку.

— Извините, дальше мы пойдем одни.

Старостин, отдуваясь, вытер вспотевшее лицо платком и долго смотрел на Башню, водя окулярами по стенам. Наконец, опустил бинокль и ворчливо заметил:

— Я дальше и сам не хочу идти, отсюда и так все отлично видно.

Одинцов улыбнулся, но возражать не стал.

— Что ж, будем возвращаться. Однако, действительно впечатляет! Чувствуешь себя если не блохой, то, во всяком случае, не венцом природы.

— Идемте, идемте, — заторопился Богаев. — Экипированы мы не для рискованных походов, а неприятные сюрпризы могут появляться и здесь.

Делегация отправилась назад, часто оглядываясь то на стену Башни, то на оставшихся экспертов.

— Вперед! — бросил остальным Ивашура. — Надо успеть вернуться засветло, не хочу я связываться с “зоной ужасов”.

— Может быть, попробуем проникнуть в Башню? — предложил Гаспарян. — На стыке двух точек выхода “призраков”.

— Не сегодня. Придем, обсудим. Неудача может плохо повлиять на приехавшее начальство.

Дальше шагали молча, настороженно присматриваясь к растущей стене Башни и прислушиваясь к нарастающему подземному гулу и клокотанию, — звуки эти обычно становились слышны только у самой стены, в пределах одного километра. Подрагивания почвы заметно усилились, тем более что болото в непосредственной близости от Башни оттаяло и слой торфа начал пружинить и прогибаться под ногами. Из часто встречающихся ям поднимались легкие струйки испарений.

— Граница, — сказал Гаспарян. На лбу его выступили бисеринки пота. Он оглянулся на Рузаева и растянул губы в неопределенной усмешке.

— Что-то сегодня не чувствуется влияния “зоны”. Не боишься, Михаил?

— Иногда то, чего мы боимся, менее

опасно, чем то, чего мы желаем, — ответил изречением Коллинза Рузаев. — Не стучи зубами, Сурен, за версту слышно.

— Конечно, тебе нечего бояться, ты сам, как леший. А я человек интеллигентный, нервный, легко поддающийся соблазну…

— Тише ты, нервный! — сказал негромко Ивашура, останавливаясь. — Ох и надоела мне ваша фасон дэ парле 4 . Вот только теперь мы подошли к границе, чувствуете? Просто сегодня “зона ужасов” чуть уже, чем обычно.

4

* Манера выражаться (франц.).

То, что они называли “зоной ужасов”, было всего-навсего ощущением нависшей опасности, появлявшимся у человека вблизи Башни. У каждого это ощущение сопровождалось комплексами других негативных эмоций — сообразно типу нервной системы, характеру и восприимчивости. Рузаеву, например, казалось, что из-за слепых окон Башни следят за ними недобрые глаза. Гаспарян переставал узнавать товарищей, становился подозрительным и возбужденным. Ивашура “слышал” чьи-то голоса и ему очень хотелось проснуться, хотя он и сознавал, что все это с ним творится наяву.

— Да! — с чувством сказал Гаспарян и облизнул губы. — До сих пор не могу привыкнуть! Пошли, а то сбегу.

Они двинулись дальше.

Снега здесь, вблизи стены, не оказалось совсем, земля была голой, растрескавшейся, в жесткой шкуре высохшей осоки. Чем ближе они подходили к Башне, тем труднее становилось идти: земля была взломана, разорвана на глыбы, скручена пластами. И, наконец, перед людьми встал громадный стометровый вал полурасплавленной, спекшейся земли вперемешку с торфом и глиной, исполосованный многометровыми трещинами. Воняло здесь серой, дымом, угольной пылью и порохом. Ощущение опасности усилилось настолько, что каждый шорох отзывался болезненным ударом по нервам.

Они с трудом заставляли себя не бежать назад сломя голову и не звать на помощь.

— Я пошел вперед, а то закричу: караул! — быстро проговорил Гаспарян и полез на склон черного вала. Ивашура молча махнул рукой более сдержанному Михаилу и полез следом. Эффект “зоны ужасов” кончался где-то в полусотне метров от подножия стены.

— Ффу! — сказал на вершине вала Гаспарян и вытер лоб. — Легче с рогаткой на тигра идти!

На изуродованном ямами и буграми гребне вспученной чудовищной силой земли было жарко, воздух дрожал знойным маревом, источая ароматы паровозной топки и котельной. Стена Башни была рядом, голубая, пористая, как губка, вернее, как вспененный бетон, но Ивашура знал, что материал стены бетоном никогда не был — то же кремнийорганическое соединение, входившее и в состав псевдопаутины. Здесь влияние “зоны ужасов” почти не сказывалось, что являлось одной из нерешенных загадок. Ученые предполагали, что ощущение ужаса возникает у людей в зоне под воздействием какого-то излучения, но какого — было трудно разобраться, потому что все параметры среды у стены намного отличались от естественных в любом другом уголке Земли. Башня была чудовищной аномалией сама по себе, и вторичные эффекты, рожденные ею, еще не все были отмечены и зарегистрированы, не говоря уже — изучены и истолкованы.