Конец детства (сборник)
Шрифт:
Между тем, когда Джеф не спал, он как будто оставался прежним мальчишкой. И на том спасибо, думал Джордж. Но в душе его нарастал страх.
Для Джефа то была просто игра, он пока ничуть не боялся. Сон это сон, только и всего, какой бы он ни был странный. Джефу больше не становилось тоскливо в мирах, которые открывались ему во сне. Лишь в ту первую ночь он мысленно позвал Джин через неведомые разделившие их бездны. А теперь один бесстрашно странствовал во Вселенной, которая перед ним раскрывалась.
По утрам родители
Пустота — никакой планеты, ни гор, ни равнин вокруг, никакой почвы под ногами. Только звезды в бархатной тьме, и среди них громадное красное солнце, оно пульсирует, бьется, точно сердце. Вот оно, огромное, но бледное, а потом понемногу съеживается и в то же время разгорается ярче, словно внутреннему его пламени подбавилось горючего. И окраска меняется: вот оно уже не красное, а оранжевое, потом почти желтое, медлит на грани желтизны — и всё поворачивает вспять, звезда расширяется, остывает, сызнова становится косматым кроваво-красным облаком…
(— Классический образчик пульсирующей переменной, — обрадовался Рашаверак. — И к тому же увиденный при неимоверном ускорении времени. Не могу определить точно, но, судя по описанию, ближайшая такая звезда — Рамсандрон-девять. А может быть, это Фаранидон-двенадцать.
— Та ли, эта ли звезда, но он уходит все дальше, — заметил Кареллен.
— Много дальше, — сказал Рашаверак…)
Тут было совсем как на Земле. Ярко-белое солнце повисло на синем небе в крапинках несущихся по ветру облаков. У подножия некрутой горы пенится исхлестанный бешеным ветром океан. Ветер, но ничто не шелохнется, все застыло — недвижимо, будто мелькнуло при вспышке молнии. А далеко-далеко на горизонте такое, чего на Земле не увидишь: вереница туманных, чуть сужающихся кверху колонн, они вырастают из воды и тонут вершинами в облаках. Они идут на равном расстоянии друг от друга по краю всей планеты, такие громадные, что никто не мог бы их построить, и все же такие одинаковые, что не могли появиться сами собой.
(— Сиденеус-четыре и Рассветные столпы, — голос Рашаверака дрогнул. — Он достиг центра Вселенной.
— А ведь его путешествие только начинается, — сказал Кареллен.)
Планета была совсем плоская. Непомерное тяготение давным-давно сплющило и сровняло с поверхностью горы былой ее огненной юности — горы, чьи самые могучие вершины и тогда не превышали нескольких метров. И однако здесь
А в небе этого мира пылало солнце, какое не привиделось бы и курильщику опиума в самых безумных грезах. Раскаленный даже не добела, а еще того больше, жгучий, почти уже ультрафиолетовый, призрак этот опалял свои планеты смертоносным излучением, которое вмиг уничтожило бы на Земле все живое. На миллионы километров вокруг простирались завесы газа и пыли и, прорезаемые вспышками ультрафиолета, лучились неисчислимыми переливами красок. Рядом с этой звездой бледное светило Земли показалось бы слабеньким, точно светлячок в полдень.
(— Гексанеракс-два, такого больше нет нигде в изученной Вселенной, — сказал Рашаверак. — Очень немногие наши корабли там бывали, и никто не решился на высадку, ведь никому и в голову не приходило, что на таких планетах возможна жизнь.
— По-видимому, вы, ученые, оказались не такими дотошными исследователями, какими себя считали, — заметил Кареллен. — Если эти… эти узоры… разумны, любопытно было бы установить с ними контакт. Хотел бы я знать, известно ли им что-нибудь о третьем измерении?)
Этот мир не ведал, что значат день и ночь, годы и времена года. Его небо делили между собою шесть разноцветных солнц, и темноты здесь не бывало, лишь менялось освещение. Спорили друг с другом, сталкивались или тянули каждое к себе различные поля тяготения, и планета странствовала по изгибам и петлям невообразимо сложной орбиты, никогда не возвращаясь на однажды пройденный путь. Каждый миг — единственный и неповторимый: рисунок, который образуют сейчас в небе шесть солнц, уже не возобновится до конца времен.
Но даже и здесь существует жизнь. Быть может, в какую-то эпоху планета обугливалась от близости к своим светилам, а в другую леденела, удаляясь от них едва ли не за пределы досягаемости, и, однако, наперекор всему, на ней обитает разум. Громадные многогранные кристаллы стоят группами, образуя сложные геометрические узоры; в эру холода они недвижны, а когда планета снова прогревается, медленно растут вдоль минеральных жил, что их породили. Пусть на то, чтобы додумать мысль, они потратят тысячелетие, что за важность. Вселенная еще молода, и впереди у них — Время, а ему нет конца…
(— Я пересмотрел все отчеты, — сказал Рашаверак. — Нам не известны ни такая планета, ни такое сочетание солнц. В пределах нашей Вселенной астрономы обнаружили бы такую систему, будь даже она недосягаема для наших кораблей.
— Значит, он уже вышел за пределы Галактики.
— Да. Конечно, теперь ждать уже недолго.
— Кто знает? Он только видит сны. А когда просыпается, он все еще такой, как был. Это лишь первая фаза. Когда начнется перемена, мы очень быстро об этом узнаем.)