Кондратий Рус

Ромашов А.

– Загниет рана-то, – сказал матери Прохор.

Она заревела:

– Погубили нехристи молодшенького! Погубили!

Кондратий

взял траву у старой Окинь, оттолкнул жену, развязал тряпицу на шее Ивашки и велел Усте промыть рану водой.

Прохор опоясался мечом, снял со стены большой лук и вышел из избы. День еще, солнышко светит, а все одно боязно. На Гридю какая надежда! Спит, поди, в елушках, неторопь.

Прохор спустился в лог, перебрел речку. Лошади лежали на траве, как неживые. Он прошел мимо, ни одна и башку не подняла – сморила жара лошадей. Вот и засека. Прохор негромко свистнул.

Из ельника выполз Гридя, приставил ему к брюху рогатину и заорал:

– Живота или смерти?

– Не балуй.

Гридя

убрал рогатину и стал жаловаться, что замаяли его мухи и спасу от них нет.

– Пить-то принес? – спросил он Прохора.

– Принес.

В нагревшемся за день ельнике душно, жарко, зато шаманская тропа как на ладони – мышь пробежит, и ту увидишь.

– Слышь, Проша!

– Ну!

– Пошто мы от оштяков Юргана стерегемся?

– Ивашка к ним в кумирницу лазил.

– Вот дурья башка! Ушкуем его тятька прозвал. Ушкуй и есть, чистый разбойник! Спалят нас оштяки.

– Нишкни! Тятька идет!

Кондратий шагал не один, Пера был с ним. Они остановились за елушником, на шаманской тропе, и стали оглядываться. «Нас смекают», – догадался Прохор и вылез к ним на тропу.

Конец ознакомительного фрагмента.