Кондотьер

Мах Макс

— Что, не ожидали такого накала страстей?

— Да, пожалуй…

— О подробностях не спрашиваю, — усмехнулась Натали, заметив тень смущения на уверенном в обычное время лице. — Девушка, видать, была несовершеннолетняя, я права?

— Мы были молоды, — дипломатично ответил Генрих, успевший за мгновение до того снова надеть личину непоколебимого спокойствия.

— Тем не менее, Иван и Елизавета были обручены… — тут и угадывать нечего, обычное дело в этой среде.

— Дело давнее, — брошено едва ли не равнодушно, но Натали видела, продолжение разговора Генриху неприятно.

«Ладно, живите, полковник Шершнев! Или

и не полковник вовсе? Но, тогда, кто?»

И тут Натали увидела Ольгу и даже расстроилась. Слишком много совпадений, не жизнь, а сплошные случайные встречи. И как такое получается?! Годами не встречаешь не то, что знакомых, каких-нибудь случайных попутчиков или «первых встречных». И это отнюдь не удивительно. Иди найди в пятимиллионном городе родственника или приятеля, если не знаешь, где искать. Но бывает и по-другому. Вдруг, без какой-либо особой причины начинаешь встречать всех подряд. Сначала вот Генрих — не поймешь, к добру или к худу — встретил эту свою невнятную родственницу, теперь — очередь Натали.

Ольга смотрела на нее, удивленно вздернув светлые брови, отчего ее чудные васильковые глазки казались большими и круглыми, словно блюдца. Бедная глупая блондинка. Несчастная кукла Ляша, как звали ее подруги в гимназии.

— Извините, Генрих! — вздохнула она. — Теперь моя очередь. Не тревожьтесь, всего лишь гимназическая подруга.

— Здравствуй, Оля! — шагнула навстречу, едва не раскинув руки для объятия, но все-таки лишь обозначила движение, не более. — Сколько лет, сколько зим! Это Генрих! Он мой… Ну, ты понимаешь! — улыбка, смешок и удовлетворенная мысль, что очки скрывают выражение глаз. — Генрих, это Ольга. Мы учились в одном классе.

— Очень приятно, Шершнев!

— Ольга Берг.

— Берг? — переспросил Генрих. — Федор Берг вам не родственник случайно? Как же его по батюшке? Александрович?

— Да, да! — заторопилась вдруг Ольга, вполне, по-видимому, пришедшая в себя после неожиданной встречи. — Да, конечно! Вы знаете моего папеньку?

«Вот ведь, господи прости! Девке двадцать три года. Вдова уже, а все ведет себя, как дебютантка на выданье!»

— Федора Александровича Берга? — Генрих снова стал задумчив. — Знавал когда-то. Барон все еще служит или вышел в отставку?

— Папенька генерал, он в Белой Веже, служит… А мы разве не знакомы, Генрих?

— Я бы запомнил, — усмехнулся полковник.

— Да, нет же! — Ольга умела быть настырной, как банный лист. О таком ее упорстве, достойном лучшего применения, сложно было догадаться, глядя на это эфемерное создание. — Я точно-точно знаю! Только не помню, откуда. Но ваше лицо мне знакомо.

— Может быть, на одной из фотографий вашего батюшки? — предположил явно не слишком довольный поворотом разговора Генрих. — Не уверен… Даже, скорее, напротив, уверен, что вряд ли. Однако чем черт не шутит!

— Нет, нет! — заспешила Ольга. — Не то, не то! Но да, конечно! Изображение! Я же говорила, что видела вас раньше! Вы на портрете!

«На каком еще портрете?!»

— На портрете? — поднял бровь Генрих. — То есть, вы утверждаете, что видели мой портрет?

— Ну, да, конечно! — разулыбалась в ответ Ольга. — Портрет маслом. Вы там в статском. Фрак, манишка, галстук бабочкой, и в руке трость с костяным набалдашником! — Ольга была счастлива, она вспомнила.

«Вот как? С набалдашником?»

— Где вы его видели?

«Значит, такой портрет действительно

существует!»

— У маменьки! Он у нее в гардеробной хранится. За платьями…

— Как зовут вашу мать? — что сказать, Натали была заинтригована. Она тоже хотела знать, как зовут мать Ольги, поскольку напрочь этого не помнила. Однако в тот самый момент, как Генрих задал этот свой животрепещущий вопрос, Натали уловила краем глаза движение, выбивающееся из общего ритма вечеринки, и ей сразу стало не до глупостей.

Плавный разворот на три четверти, естественный, как дыхание или танец, и ни разу не привлекающий к себе внимание. Быстрый взгляд, выхватывающий из броуновского движения «праздно шатающихся» гостей двух мужчин целенаправленно движущихся с двух сторон к Генриху и к ней. Мгновенная оценка ситуации — очень много слепых пятен — и степени опасности. Но тут и оценивать, собственно, нечего: оба уже обнажили оружие, но до времени держали пистолеты опущенными вдоль тела, оттого их никто и не замечал. Никто, не считая Натали, ее правая рука уже выдергивала из-под жакета «Стечкин», а левая — летела вверх, чтобы лечь на затвор.

Раз! Натали довернула тело, выставив левую ногу чуть в сторону. Два! Подалась вперед, создавая прочную базу для стрельбы. Три! Сдвоенный выстрел. Так, так! Очередь. Так, так, так! Разворот вправо. Выстрел, выстрел, выстрел! Одиночными, но в высоком темпе, как учил ее Селиверстов. Так, так! Выстрел, выстрел…

Первый из мужчин дергается на ходу, его разворачивает назад от мощного удара в плечо, а вторая пуля бьет в грудь, разрывая галстук и манишку. Очередь в того, что слева, но он уходит с линии огня и вскидывает руку со стволом. Быстро, очень быстро, но все-таки медленно. Натали успевает первой. Выстрел, выстрел. Две пули, — одна за другой, как на стрельбище, — бьют в десятку, в переносицу и в лоб, а «Стечкин» уже летит вместе с телом вправо… а там… Там все уже кончено. Незнакомый высокий парень, которого, вроде бы, и не было здесь еще мгновение назад, застрелил третьего боевика, и Натали доворачивает еще чуть-чуть вправо, чтобы перекрыть последний оставшийся незащищенным сектор.

«Поздно…»

Ствол смотрит ей прямо в глаза. Один жалкий удар сердца, и не успевающая за событиями рука со «Стечкиным»…

Выстрел прозвучал над самым ухом, вломив в висок с такой силой, что ее качнуло в сторону. Но зато никто уже не целился в лоб. Пуля попала боевику прямо между глаз.

«Хороший выстрел!» — Она оглянулась и встретила понимающий взгляд Генриха, ствол вскинутого в правой руке «Вальтера Эйч Пи» еще дымился.

— Все! Все! — остановил он Натали, когда та попробовала отвернуться. — Все кончено. Их было четверо. Больше нет…

* * *

Стрельба утихла, началась истерика. Была б его воля, Генрих ушел, не задумываясь. Но приходилось думать о многом сразу, и он остался. Сидел в уголке на кожаном диване вместе с Натальей, курил, пил водку прямо из горлышка и наблюдал за охватившим дом Ростовцевых безумием. Генрих молчал, что тут скажешь? Молчала и Наталья. Сидела, чуть отодвинувшись — насколько позволял диванчик — сохраняла дистанцию, но была настолько рядом, насколько это вообще возможно в данной ситуации. Во всяком случае, Генрих не только вдыхал запах ее духов и пота, но ощущал, кажется, даже тепло ее тела, что было странно, если учесть, сколько на них было надето разной одежды.