Концлагерь
Шрифт:
Но тошнит меня не от его аполлонической стати. Скорее (гораздо больше) — от его профессиональной манеры: что-то среднее между диск-жокеем и дантистом. Подобно ди-джею, весь он — улыбки до ушей и пустая болтовня, сорокапятка за сорокапяткой голимой попсы, сплошное голубое небо, солнышко и патока; подобно дантисту, он будет даже под аккомпанемент ваших воплей настаивать, что на самом деле ни капельки не больно. Бессовестность его поистине героическую — не пронять самыми решительными нападками. Вот, например, вчерашний диалог:
Бобби: Значит,
Я: У меня болит голова.
Бобби: Луи, ну зачем вы так. Я точно знаю, вы можете замечательно написать этот тест, стоит только чуть-чуть приложить голову.
Я: Не могу я приложить голову, она болит! Вы что, совсем идиот, не понимаете — мне плохо! Не обязан я писать ваши кретинские тесты, когда мне так плохо. Это в правилах сказано.
Бобби: Луи, помните, что я вчера говорил — о гнетущих мыслях?
Я: Вы говорили, мне плохо настолько, насколько мне кажется, что мне плохо.
Бобби: Вот, совсем другое дело! Так — по сигналу «поехали» переворачиваете страницу и начинаете с первого теста. Договорились? (Пепсодентовая улыбка до ушей). Поехали.
Л: Пошел ты…
Бобби: (Не отводя глаз от секундомера). Давайте-ка попробуем еще разок, хорошо? Поехали.
Живет Бобби в Санта-Монике, у него двое детей, мальчик и девочка. Он активный общественник и занимает пост казначея в окружном отделении Демократической партии. В политическом плане он считает себя «скорее либералом, нежели наоборот». Нынешняя война безоговорочной поддержкой в его лице не пользуется; он считает, нам следовало бы принять предложение русских и сесть за стол переговоров с целью положить конец применению нашей стороной в наступательных операциях бактериологического оружия — по крайней мере, «в так называемых нейтральных странах». Но отказники, по его мнению, «перегибают палку».
У него хорошие зубы.
Самый что ни на есть прототип Зоннлиха из моей пьесы. Иногда у меня возникает нехорошее ощущение, что это я сочинил чудище сие медоточивое.
Бобби — образцовый юный управленец и (соответственно) апологет коллективного труда — придумал для своих подопытных кроликов тесты, которые надо сдавать тандемом. Сегодня интеллект мой первый раз примерил на себя эти парные каторжные колодки. Каюсь, по простоте душевной мне даже понравилось а Бобби так и вообще из кожи вон вылез, разыгрывая ведущего телевикторины.
Когда кто-то из нас отвечал на какой-нибудь совсем уж эзотерический вопрос, он шумно ликовал:
— Грандиозно, Луи! Абсолютно грандиозно! Ну разве не грандиозно, уважаемые зрители?
Бедняга Щипанский, с которым нас для данного мероприятия и сковывают одной цепью, от игрищ совершенно не в восторге.
— За кого он меня тут держит? — побаловался он мне. — За цирковую обезьяну, что ли?
В кругу «прыщиков» кличка Щипанского — Чита. Увы, чертами лица он и вправду схож с шимпанзе.
Следующий
Ответ простой: мне одиноко. Поговорить с остальными ребятишками у меня получается только в перерыве.
Сегодня в паузе между раундами спросил Щипанского, чем они занимаются со Скиллимэном. Тот в ответ выстрелил длинной очередью терминов — должно быть, рассчитывал, что я увязну. Я мастерски вернул подачу, и в самом скором времени Щипанский кололся вовсю.
Насколько я понял из его откровений, теперь Скиллимэн пытается разработать нечто типа геологической бомбы — вроде того несчастного случая в Моголе, только масштабом куда крупнее. Он жаждет вздымать из земли новые горные цепи. Фаустовские позывы всегда ориентированы на головокружительные высоты.
Секунд несколько безмятежно посрывав всякие такие эдельвейсы, я затронул — с предельной осторожностью — вопрос о возможной моральной подоплеке подобных исследований. Обладает ли каждый выпускник неотъемлемым правом пройти посвящение в мистерии катаклизма? Щипанский впал едва ли не в кататонию.
Пытаясь исправить ошибку, я попробовал втянуть в разговор Бобби напомнил тому его же собственные, прозвучавшие в давешней доверительной беседе слова о бактериологическом оружии. Не будет ли, кинул я тезис, геологическое оружие еще хуже, еще безответственней?
Трудно сказать, отозвался Бобби; он тут не специалист. Как бы то ни было, а у нас, в лагере А., занимаются чистой наукой. Моральным или аморальным может быть только практическое применение знания, но никак не само знание. И прочий бальзам на душу. Но Щипанский признаков жизни не подавал. Я задел какую-то не ту струну, совершенно не ту.
На сегодня, поступила команда, с тестами все. Когда Щипанский вышел, Бобби позволил себе проявить максимум суровости, какой допускала его широкая натура.
— Это было ужасно, — рвал и метал он. — После вас у парнишки такая депрессия…
— А я тут при чем?
— При всем!
— Да ладно, не горюйте, — сказал я и похлопал его по спине. — Вечно вы во всем темную сторону ищете.
— Сам знаю, — подавленно отозвался он. — Пытаюсь с собой бороться, но иногда не выходит, хоть ты тресни.
На ленче Щипанский подсел за мой уставленный тарелками столик.
— Не возражаете?..
Какое самоуничижение! Можно подумать, возрази я, он тут же перещелкнет тумблер бытия и устранит за подобную наглость себя самое из картины мира.