Концессия
Шрифт:
Было еще темно, когда Посевин проснулся и заставил Борейчука разжечь примус. Холодно, честное слово, мороз! У Борейчука зуб на зуб не попадал. Примус долго не разжигался. Посевин сидел, накинув на голову и плечи одеяло.
— Воды нет, — сказал Борейчук, вернувшись от потока.
— Не мог набрать с вечера! Здесь же не водопровод!
Когда рассвело, Посевин скинул одеяло, взял у Зейд палку, — свою он вчера сломал, — и спустился со скалы.
Борейчук стоял, вытянув шею, не сводя с него глаз.
Посевин пошел
— А что если он передумал, — сказал Борейчук, — и решил не делиться с нами?
— Вполне возможно. Я, товарищ Борейчук, читала книги о золотоискателях. Для золотоискателя самое главное золото, а не честный дележ. Когда вы разговаривали со мной на промысле — помните? — я думала, что вы тоже хозяин золота.
— В создавшейся ситуации я тоже хозяин золота.
Взошло солнце. Пригревшись, Зейд спала. Снова зашумел поток.
Проснулась от толчка. Борейчук сидел перед ней на корточках и будил ее. Было за полдень.
— Его до сих пор нет!
— Не расстраивайтесь, Борейчук. И... давайте обедать.
Борейчук вздохнул.
— Между прочим, припасов не много. Надо начинать охоту. По правде говоря, охотник я плохой, я близорук. Надо ему. Ружьецо нашего Шумилова приличное. Только патроны, чорт их знает, кажется, всё бекасинник.
Посевин вернулся вечером.
Влез на скалу и растянулся на ней.
Борейчук искоса посмотрел на него и присел на кучу камней. Руки его дрожали.
— Пришли на место, — заговорил он, — а он, видите ли, места не находит. Сто раз, говорит, находил, а на этот раз не нахожу. Можно ли в это поверить?
Посевин молчал.
Дрожащими руками Борейчук достал папиросу. Закурил и спросил:
— Не нашел, что ли?
— Не нашел.
— Так что это?
— Ничего не понимаю. Обознаться я не мог.
— Так ты облазь все кругом.
— Все облазил.
Лицо Борейчука отобразило полную растерянность. Он сидел согнувшись, глотая дым и кашляя.
— Шли, шли, все бросили! Посевин, а надежда у тебя у самого есть? Думаешь, найдешь или не найдешь?
— Говорю, ничего не понимаю.
Опять шипел примус, варилась в котелке соленая кета, пили чай с сухарями, улеглись спать. Зейд эту ночь спала. И на этот раз не было ни звезд, ни луны; моросил мелкий пронзительный дождь.
Под утро плохо натянутая палатка стала промокать. Борейчук лежал и не разжигал примуса. Посевин скрылся в тумане.
Зейд вышла из палатки. Туман покрывал вершины пиков. Мутный поток катился под самой скалой. Мир был неуютен, непригоден для жизни.
— Ушел? — спросил из палатки Борейчук.
— Ушел.
Дождь не переставал целый день. Поток под скалой грохотал и ворочал камни.
— Я ничего не понимаю, — показалась из палатки голова Борейчука. — За нос не водит, по лицу видно. Несчастье! Ума не приложу! А вы спокойны,
— А что же делать?
— Не знаю, не знаю... Но вы спокойны! Как можно быть спокойной? Вы теряете жизнь, разве вы не понимаете?
«Я не понимаю», — хотела сказать Зейд, но во-время спохватилась.
Они потуже натянули палатку, заползли в нее, закутались в одеяла и лежали, прислушиваясь к шуму потока и к неясным шумам, которые порождал в горах дождь.
Посевин вполз в палатку мокрый, грязный, почти голый. Вполз и затих. Борейчук сказал:
— Вот несчастье, прости господи... связались!
Следующие несколько дней не принесли нового. Лил дождь, воздух был холодный, мозглый. Палатка безнадежно намокла и протекала. Борейчук ходил искать пещерку или хотя бы скалистый навес, но в этих горах, где природа как бы выворачивала себя наизнанку, все торчало, выпирало, лезло наружу. Никакой пещеры Борейчук не нашел, едва не заблудился и вернулся в мрачнейшем состоянии. После этого путешествия в нем совершился перелом и, когда к ночи вернулся Посевин, он встретил его руганью.
— Куда это ты нас завел? — кричал он. — Кто тебе поверит? Что ты нас морочишь? Открывай подноготную, дрянь. Здесь нет никаких пещер.
За эти дни лицо Посевина почернело и приняло скелетообразный вид. Он лежал на одеяле, смотрел в стенку палатки и кашлял.
— Продукты на исходе! — кричал Борейчук. — Надо бросать это место и охотиться. Через три дня нам нечего будет жрать!
— Я охотиться не буду, — сказал Посевин. — Мне все равно.
— То есть, как это тебе все равно? Ты, дрянь, отвечаешь за нас. Поверили человеку, пошли за ним, помочь ему. А он, дрянь, устроил сумасшедший дом. Надо спуститься ниже, ты должен убить медведя. На Камчатке все бьют медведей и ты должен убить.
— Сам убей.
— Я близорук, — взвизгнул Борейчук. — Я, наконец, бухгалтер!
На следующее утро Посевин, уходя в свое блуждание, хотел взять, как обычно, кусок рыбы, но Борейчук воспротивился.
Произошла драка. Несмотря на свое истощение, в диком неистовстве от неудач, Посевин ловким ударом сбросил Борейчука со скалы, схватил рыбу и исчез.
Борейчук не сразу поднялся, а поднявшись, не мог взобраться на скалу.
Сидел на круглом камне у потока, опустив плечи, и пытался вытащить из кармана табак.
— Помогите мне достать табак!
Зейд помогла.
— Золота он от нас не прячет: разыгрывать такую комедию человек не может. Все дело в том, что мы поднялись не по тому ущелью, по которому следовало бы. А он сразу от страха с ума сошел. И уже ни на что не способен: ничего не может сообразить... Надо спуститься, хотя бы до места, где кончаются все эти лавы. Спокойно все вспомнить и поискать правильной дороги. Я в этом убежден.
— Но он не хочет об этом слышать!
— Обстоятельства заставят — услышит.