Концессия
Шрифт:
Все грандиозно, неправдоподобно и, пожалуй, страшно.
Через пятьсот метров гребни переходили в совершенный хаос, столпотворение камней.
За хаосом вздымались острые, зловещие, темнокоричневого, почти кровавого цвета пики, зубчатые хребты.
Зейд шла последней. Вулкан, по склону которого они шли, сегодня молчит, а завтра?
Дождь продолжал лить.
Холодно, скользко. Несколько раз Зейд обрывалась и падала.
Сейчас оборвалась в мутный поток. Вместе с потоком катились
Когда она выбралась, руки ее были в крови.
Посевин и Борейчук сидели на скале, наблюдая, как ее ворочало с камнями. С трех сторон поднимались коричневые стены, внизу в мутной сетке дождя лежала только что пройденная каменная стремнина.
— Ставьте палатку, — сказал Посевин, — я сейчас...
Он снял с себя груз, взял палку и исчез в скалах.
— Пришли, — торжественно сказал Борейчук. — Золото здесь.
Палатку на голой скале поставили с трудом. Костер разжечь было нечем.
Борейчук достал примус.
Посевин долго не возвращался. Дождь перестал. Подул сильный ветер, туман, сворачиваясь в клубы, полз вверх по скалам и внимательно и осторожно, точно ощупью, спускался в ущелья. Проглянуло солнце. Небо очищалось. Просыхая, красные скалы превращались в алые и нежноголубые. Сумрачный хаос превратился в легкий, нарождающийся к какому-то необыкновенному счастью мир.
И вдруг снова наползли тучи, туман прикрыл ущелья и пики. Все исчезло.
— Настоящий ад! — сказала Зейд. — Художников бы сюда!
— Чорт с ними и с адом, — сказал Борейчук. — Меня беспокоит Посевин. Почему его так долго нет? Два часа! А сказал, что оно здесь рядом.
Бухгалтер давно погасил примус, суп быстро остывал.
— Давайте есть, — вздохнул он.
Хлебая суп, он поминутно говорил: «Что же это такое? Исчез человек! Может быть, сорвался и разбился? Надо пойти посмотреть! Но куда пойти? Разве здесь найдешь? Ведь он не сказал куда? Всё боится!»
Посевин вернулся к ночи. Он не походил на себя. Куртка и штаны превратились в лохмотья, кепку он потерял. Черный и худой, он точно еще похудел. Он молча сел около палатки. Борейчук смотрел на него со страхом.
— Что такое? — спросил он наконец. — Мы тебя ждали, ждали...
— Налей чаю.
— Пожалуйста, пожалуйста... Только остыл. Керосин, брат, дефицит.
Посевин залпом выпил кружку.
— Дай папиросу!
— Пожалуйста, пожалуйста... Ну, как там?
— Ничего не пойму, — сказал Посевин.
— То есть? — голос Борейчука дрогнул.
— Места не нахожу.
— То есть, как не находишь?
— Не могу найти. Не понимаешь? Все облазил, во все щели, во все ямы, а той пещерки нет.
— Ну, как же это может быть, — со все возрастающим страхом заговорил Борейчук. — Может быть, ты обознался,
Испугавшийся было Борейчук теперь овладел собой. Он понимал, что если страх спутает мозги Посевина, то все может кончиться катастрофой.
Посевин несколько успокоился. Он ел и рассказывал, как он шел совершенно тем же путем, что и в прошлом году, и скала, где стоит палатка, та самая, и поток рядышком...
— А в прошлом году ты ходил сюда не зимой?
— Какое зимой! В это же самое время. В прошлом году я на рыбалке не работал. Подряд у меня был в Петропавловском комхозе.
— Еще раз все припомни, рассчитай и найдешь. Я думал, что ты нашел тайничок пустым... Вот если пуст, тогда крышка, а так найдешь, не сомневайся. Мозги надо хорошенько освободить. Выпей еще чаю.
Посевин пил кружку за кружкой, смотрел на синий вихрастый огонек примуса и время от времени покачивал головой.
Потом завернулся в одеяло и уснул.
Зейд не ложилась. То, что Посевин не нашел сокровища, ее скорее обрадовало.
Было холодно. Она тоже завернулась в одеяло и выползла из палатки. Черное небо со сверкающими звездами поднималось над горами. Поток затих. Должно быть, он брал начало в ледниках, а ночью ледник замерз. Страшно, почти зловеще тихо! Посветлел край неба, на светлом фоне вырисовались черные зубцы гор.
Она сидела, охваченная тишиной, мыслями и неясной тревогой, которая всегда овладевает человеком в таких местах.
И вдруг над горами поднялась луна. Ущербная, она выскользнула и повисла над пиками. И пики, и черные провалы ущелий, и нагромождение скал вблизи нисколько не походили на земные пейзажи. Так в книгах по астрономии изображают Луну и Марс.
Мертвый, зловещий мир. Голые камни.
Но не успела она подумать: «Мертвый, зловещий мир», — как черное небо на севере прочертила багровая полоса. Прочертила и остановилась. Извержение вулкана!
Вулканы жили. На Камчатке они не были мертвым нагромождением камней.
Стало еще тревожнее, еще фантастичнее. Она подумала, что сейчас хорошо на рыбалке, на берегу океана, среди своих.
Что-то думают они сейчас про Зейд, которая исчезла? Наверное, только плохое. Конечно, она поступила, как любит говорить Точилина, неорганизованно.
Что поделать, она никому ничего не могла рассказать...
На минуту она не поверила, что она на склоне вулкана, в обществе чуждых людей и, может быть, у порога своих последних дней.