Концерт для скрипки со смертью
Шрифт:
Сейчас, как бодрый садовник, обрабатывающий свои розы, Камерон пробрался сквозь хрящи, прикрепленные к ребрам, отделил их от грудины, отделил грудину от ключиц и экономным благодаря долгой практике усилием раскрыл обе стороны грудной клетки как дверцы шкафа. Внутри, аккуратно расположенные так, как это было им предписано природой, виднелись внутренние органы, выглядевшие как на анатомическом рисунке в учебнике.
Слайдера не было. Камерон позвонил ему заранее, чтобы сказать, что не сможет произвести вскрытие трупа девушки раньше, чем в половине седьмого, будучи уверенным, что Слайдер захочет присутствовать, как обычно, но тот вдруг отказался. Камерон подумал, что голос его старого приятеля звучал заметно
Слова «мужской климакс» пронеслись у него в мозгу, и он раздраженно отбросил их. Он не любил жаргон, в особенности неточный жаргон. Когда мужика за сорок начинают привлекать молоденькие девушки, это может случиться как из-за того, что в доме у него что-то идет не так, так и из-за того, что он пытается доказать что-то самому себе, – и ни в одном из этих случаев незачем приплетать гормоны. Не то чтобы Билл был охотником за юбками, – он просто был человеком не этого сорта, – но все свелось к той же вещи. Он стал нервным, заметно нервным.
– Я хотел бы приехать, Фредди, но у меня тут куча отчетов, которые я запустил, – говорил ему Слайдер по телефону. – Сейчас более-менее спокойно, и я не могу позволить себе, чтобы они валялись тут и дальше.
Теперь это уже недвусмысленно звучало как чистой воды отговорка. Камерон отлично знал, что это такое, когда отдел ведет дело об убийстве – организуется специальная комната по этому делу, где собираются и изучаются тысячи показаний и тому подобное, – но никому в это время нет нужды в отчетах. После этого Слайдер издал нервный смешок и совсем уж ни к чему добавил:
– Ты же знаешь, что такое бумажная работа.
Когда ваш близкий друг начинает разговаривать с вами как идиот, отметил Камерон, вам надо бы понять, что с его головой творится нечто серьезное и неладное.
Все время насвистывая и помахивая время от времени большим реберным ножом, более похожий теперь на мясника, чем на садовника, он отделил внутренние органы, взвесил, разрезал и внимательно осмотрел их, отбирая срезы для анализов, которые ассистент укладывал в стерильные банки, снабжая каждую этикеткой. Камерон сзади наблюдал за его действиями, у него был природный ужас перед немаркированными останками. Когда тело было полностью препарировано, он сделал латеральный разрез скальпа от уха до уха, отделил мышцы и сухожилия от черепной кости и стянул переднюю часть скальпа на лицо как маску, а заднюю часть завернул на шею подобно капюшону угольщика. Затем с помощью электропилы он отрезал крышку черепной коробки и поднял ее подобно тому, как снимал верхушку крутого яйца за завтраком, но с немного большим усилием. Еще немного разрезов и копания – и он уже смог просунуть руки под мозг и вынуть его целиком. Он уложил его на столик и начал нарезать ломтями, как буханку деревенского хлеба.
– Все в норме, – прокомментировал он. Работая, он произносил свои выводы вслух для записи на магнитофон, насвистывая между комментариями. Иногда он забывал о ножной педали, из-за чего на ленту записывался и свист. Это было неприятным испытанием для машинистки, которая позже перепечатывала с ленты его отчеты, поскольку свист через наушники воспринимался достаточно болезненно. Она вновь и вновь напоминала Камерону об этом, и он всегда виновато извинялся, но по-прежнему забывал о педали. А насвистывал он всегда. Он начал делать это еще будучи студентом, напуская на себя высокомерное безразличие, предназначенное
– Ну, теперь, я думаю, все будет как надо, – сказал он наконец, выключая магнитофон и кивая ассистенту. – Сейчас я уезжаю. Мне надо было сделать еще двоих в Чаринг-Кросс, чтобы закончить работу, а я обещал Марте вернуться не очень поздно. К ней приехали какие-то ужасно скучные гости на выпивку. – Он взглянул на часы. – Не так уж много шансов добраться, пока они не уехали, но, во всяком случае, я избегу пробок.
– В таком случае доброго вам вечера, сэр, – ответил ассистент.
У него еще была своя часть работы после ухода врача. Тело должно быть собрано и сшито, череп надо было закрыть и скрепить, и внутренности надо было уничтожить в специальном устройстве. Когда все это было проделано, он уложил тело обратно на направляющие холодильника и, поскольку он также был сторонником совершенства на свой манер, влажной тряпкой протер тело. Мертвые тела не кровоточат, но немножко подтекают лимфой.
Мягким движением руки он убрал розоватую костяную пыль с лица. Бедное дитя, думал он. Трагично, когда они погибают, такие молодые, как эта. И такие красивые. По этикетке он понял, что она до сих пор не опознана, что поразило его своей необычностью, потому что она не выглядела девушкой того сорта, которую никто не станет разыскивать. Да, раньше или позже, но кто-нибудь разыщет ее, значит, надо, чтобы она выглядела прилично. Он осторожно пригладил ее волосы так, чтобы скрыть швы и скобки, и покатил ее назад к ожидавшему пронумерованному ящику в мортуарии.
Когда ты рождаешься и когда ты умираешь, думал он, как думал уже сотни раз до этого, какой-нибудь незнакомец обмывает тебя. Веселенькая она старуха, эта жизнь.
Погода для января была совершенно глупой, теплой и солнечной, какой и в апреле не бывает, и вдоль всей Кингсуэй в окнах домов стояли желтые нарциссы. Пешеходы выглядели либо нелепыми, будучи одетыми в весеннюю одежду, либо самодовольными и разгоряченными в теплых ботинках и пальто, а люди в очередях на автобусных остановках вдруг стали очень болтливыми.
Только продавец газет снаружи станции Холборн выглядел не изменившимся и неспособным к переменам в своих многослойных свитерах, замасленной шапке и пальто, перетянутом в талии шпагатом. Пальцы его были такими же черными и блестящими, как антрацит от свежей типографской краски, таким же был и кончик носа, который он утирал руками. Он скривился в праведном гневе, когда Слайдер спросил у него, где находится офис Лондонского муниципального оркестра.
– Почему бы вам не купить справочник «От А до Я»? – безжалостно осведомился он. – Я вам что, какой-нибудь траханный Лесли Уэлч, этот дерьмовый Человек-память, или кто?! Я здесь для того, чтобы продавать газеты. Ясно? Га-зе-ты! – подчеркнул он свирепо, как будто Слайдер переспросил у него это слово. Слайдер смиренно заплатил за дневной выпуск «Стандард», спросил дорогу еще раз и получил очень точные указания.
– В следующий раз спрашивайте чертова полисмена, – закончил полезным предложением свое объяснение продавец. Неужели настолько очевидно, что я из полиции, с неудовольствием подумал Слайдер, отходя от него.
Офис оказался на третьем этаже здания, знававшего лучшие дни, одного из тех поздних викторианских монстров из красного кирпича и белого камня, нечто среднее между кораблем и гигантским именинным пирогом. Внутри были полы из мраморных плит, стены были закрыты темными панелями, а протестующе кряхтящий лифт стоял, как запертый зверь, в клетке посреди холла, окруженный вьющейся вокруг него лестницей.