Конь вороной

Ропшин В.

13 марта

Я в вагоне. Пахнет полушубками и махоркой. В дальнем углу, в темноте, какой-то малый "наяривает" на балалайке:

Ах, коммуния, коммуния моя!

Ах,

и рожа-то вся подлая твоя!

Чего я достиг? Позади - свежевырытые могилы. Впереди... Что ожидает меня впереди? Труден путь и далек, и не видится, и не предчувствуется конца. Завтра они падут. Кто их заменит? Феди, Егоровы, Вреде? Или белоручки, святые Касьяны, не вложившие в язвы перстов? Но ведь надо строить, не разрушать... Ольга... Я сказал, что я ее не люблю. Да, мир опустел для меня. Россия - Ольга, Ольга - Россия. Неправда. А Груша?.. Нет Груши, нет и мечты об Ольге. Замкнулся круг. Не тот ли последний, когда утрачивается надежда?

У коммунии карманы все в дырах!

У коммунии полцарствия в ворах!

Свистит пронзительно паровоз, погромыхивают колеса. "Наяривает" в темноте балалайка. Мчится поезд. Куда?

14 марта

Мчится поезд. Я вижу: под обнаженной березой,

без шапки стоит человек, с веревкой на шее... "На что крестишься? Крестись на восход..." Я вижу: разгорается красный огонь, белеют голые плечи... "Бороду-то, бороду ему подпали..." Я вижу: пылает деревня, сверкнул на солнце топор: "Убью!" Мчится поезд. "Товарищ, эй, не трусь! Пальнем-ка пулей в святую Русь!.."

Пальнули. И, раненная, бьется Россия. Пальнули не только они, пальнули и мы. Пальнули все, у кого была винтовка в руках. Кто за Россию? Кто против?.. Мы?.. Они?.. И мы и они?..

Сроков знать не дано. Но встанет родина, - встанет нашею кровью, встанет из народных глубин. Пусть мы "пух". Пусть нас "возносит" ненастье. Мы, слепые и ненавидящие друг друга, покорны одному, несказанному, закону. Да, не мы измерим наш грех. Но и не мы измерим нашу малую жертву... "И когда он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей".