Конь вороной
Шрифт:
– Как же ты пьешь в "Наркомздраве"? Ведь религия - "опиум для народа"...
– Как пью? По закону... Один бес пытался было подъехать ко мне: "Какой, мол, ты коммунист? Какой, мол, ты бессознательный пролетарий? Бога нет. Бога выдумали попы". Ну, я его поучил маленько: "Коммуна коммуной, а о боге не смей. Не то голову отвинчу". Ох, господин полковник, не пристало мне ползать ужом. Да и толку нет пока что... А грех-то, грех-то какой...
– В чем грех, Егоров?
– Как в чем? Цельный день промежду бесов. Бесовские
Хозяйка, Пелагея Петровна, выносит выпитый самовар. У нее истощенное, с зеленоватым оттенком лицо. Ее муж, механик, работает на заводе, - "не на заводе, а на каторге царской", как она говорит. Егоров косится исподлобья:
– Тоже бесовка?
– Нет, своя... Слушай, Егоров...
– Я, господин полковник.
– В Кунцеве, на третьем запасном пути стоит поезд. В нем снаряды для московского гарнизона. Завтра у тебя службы нет. Ты взорвешь его во время обеда.
Он кивает длинною бородой. "Вот и толк, слава богу". Потом говорит отчетливо, как в строю:
– Слушаюсь, господин полковник.
7 февраля
Кунцево. Морозное утро. Снежный блеск ослепляет глаза. Направо парк, пушистые треугольники елей - "пивные бутылки", сказал бы "художник" Федя. Налево станция - рельсы. Третий запасный путь.
Без пяти минут час. Я жду... Я вижу: в четвертом вагоне от паровоза блеснула искра. Она блеснула, потом погасла. Потом вдруг вспыхнуло пламя. Раздался гул, глухой и короткий. И сейчас же, взметая щепки, из вагона вырвался смерч. Он фонтаном взвился до небес и расплылся продолговатым, огненно-желтым, огромным кольцом. Это кольцо застыло. Оно повисло над лесом - грозный и всевидящий глаз.
Засвистели осколки... Я не пытался уйти. Ноги вросли в холодную землю. Я ждал конца. Я ждал последнего взрыва. Зачем? Я не знаю... Я хочу и не умею сказать.
8 февраля
Мое окно выходит во двор. Пейзаж - мусорная яма и сосульки на водосточной трубе. Полумрак даже в полдень. Зловоние даже в мороз. И это Москва?
Издали, в лесу и в походе, Москва сияла путеводной звездой. Ну вот, я в Москве. Светлый праздник? Нет, будни. Будни - утренний самовар, будни серая Пелагея Петровна, будни - Пречистенка и Арбат. Трудно жить без "возвышающего обмана". Еще труднее бороться. Груша боролась за жизнь. За что я борюсь?
Я не верю в "программы" и, разумеется, не верю "вождям". Я тоже борюсь за жизнь, за право жить на земле. Борюсь, как зверь, когтями, зубами, кровью... Я сказал: "На земле". Неправда. Не на земле, а в России, только в России. Пусть будни. Пусть мусорная яма. Пусть полумрак. Но это свое и родное. Как своя и родная Ольга.
9 февраля
Мы сидим на Страстном бульваре. Сумерки. В переулках - ветер. Зажигаются фонари. Федя сплевывает:
– А я, господин полковник, "товарища" вывел в расход.
– Что ты, Федя? В Москве?..
–
– Когда?
– Да ночью сегодня. Узнал я, что он на Девичьем поле живет. Вот и поджидаю в воротах, вроде будто грабитель. Никого. Хоть шаром покати. Вдруг гляжу: семенит, разбойник, ногами. Ну, я вышел, шапку с него сорвал да наганом хвать по затылку. Он и сел. Я с него шубу снимаю, а он вытаращил глаза и бормочет: "Ковалев... Ковалев..." Это, стало быть, я. Ну, я его, понятно, пришил.
– И ограбил?
– Неужели, по-вашему, добру пропадать?.. А утром на службе скандал: "Товарищ Соболь убит... в видах ограбления". Я заикнулся: "Товарищи, а может быть, белогвардейцы?" Какой там... Ведь неприятность, если белогвардейцы: недоглядели. А тут еще этот взрыв... Хлопот полон рот. Насилу освободился. Не пускали. Хотели, чтобы я убийцу ловил.
Он ухмыляется. Он и здесь играет в "акульку" - без проигрыша, конечно. Вот уж поистине безоблачная душа.
10 февраля
Сегодня день моего рождения. Я, конечно, забыл о нем. Но Федя вспомнил и поднес мне "картинку". На "картинке" красками нарисован букет. Цветы перевязаны розовой лентой. На ленте стишок:
Поздравляют вас бандиты
И желают счастья вам,
Вы отец наш знаменитый
На страх гадам и бесам.
Под "стишком" каллиграфически написанный адрес Ольги: Молчановский переулок, десять. Федя узнал его в "Вечека". Я нашел Ольгу. Я счастлив.
– Спасибо, Федя... Но почему же "отец", да еще "знаменитый"?
– Знаменитый, потому что прославились в Бобруйске и Ржеве, а отец...
Он сморкается в шелковый, "покупленный", конечно, платок. Потом говорит, моргая единственным глазом:
– А отец, потому что... потому что не погнушались нами...
11 февраля
Она вскрикнула и отступила назад. И, не садясь и не предлагая мне сесть, сказала:
– Жорж, ты - бандит?
Я взглянул на нее. Вот черное, закрытое доверху платье. Вот узкая, без колец рука. Она острижена. В ней что-то чуждое мне. Монашенка? Или... или... Нет, не может этого быть.
– А ты? Кто ты такая?
Она отвечает твердо:
– Я - коммунистка.
Я сел. Я только теперь заметил, что в комнате нет ничего: стол, кровать и два стула. На стене портрет Маркса.
– Ты - бандит?
– Да, я "бандит".
– Белогвардеец?
– Белогвардеец.
– Наемник Антанты?
Зачем казенные, заученные слова? Я холодно говорю:
– Меня нельзя купить, Ольга.
– Ты для чего?.. Почему?..
Она всплеснула руками. Она силится и не может понять... Я тоже.
12 февраля
Ольга взволнованно говорит:
– Жорж... Ведь ты боролся для революции. Скажи правду, разве вы совершили ее? Ведь мы низвергли царя. Ведь мы завоевали свободу...