Конь бледный
Шрифт:
– Какой… Живучи они, собаки.
– Ну?
– Повесили её, значит. По времени приходит другая. Опять при прошении.
– Неужто же допустили?
– Она, было, то-сё, десятое, пятое. Однако обыскали в прихожей. Глядят, в косе у неё револьвер. Это, значит, Бог спас.
– Ну?
– Повесили, значит, её. Только что же ты думаешь? – рассказчик изумлённо разводит руками, – по времени, гуляет он у себя в саду, по дорожке. Стража при нём. Вдруг, откуда бы ни возьмись, выстрел. Прямо в сердце пуля пронзила. Ахнуть едва
– Язви те… Вот так раз.
– Да-а… Солдата, значит, повесили, а он всё-таки помер. Так уж положено ему было. Судьба.
Он низко наклоняется через стол и шепчет:
– А нашего, Сенька, слышь, бомбой. Каждый день на столе прокламация: жди, мол, для себя бомбы, скоро рвать будем. И помяни моё слово: не иначе, как разорвут его. Да. Я тоже думаю так.
20 апреля.
Вчера, наконец, я встретил Елену. Я не думал о ней, я почти забыл, что она здесь, в Москве. Я шёл по Петровке и вдруг услыхал чей-то зов. Я обернулся. Передо мной была Елена. Я увидел её громадные серые глаза, пряди её чёрных волос. Я иду с нею рядом. Она с улыбкой говорит:
– Вы забыли меня.
Нам в лицо бьёт сноп яркого вечернего солнца. В его лучах тонет улица, золотом горит мостовая. Я краснею, как мак. Я говорю:
– Нет. Я не забыл.
Она берёт меня под руку и говорит тихо:
– Вы надолго?
– Не знаю.
– Что вы здесь делаете?
– Не знаю.
– Не знаете?
– Нет.
Она вспыхивает густым румянцем.
– А я знаю. Я вам скажу.
– Скажите.
– Вы охотитесь? Да?
– Может быть.
– И вас наверное повесят.
– Может быть.
Вечерний луч догорел. На улице прохладно и серо. Я хочу ей много сказать. Но я забыл все слова. Я говорю только:
– Почему вы в Москве?
– Муж служит.
– Муж?
Я вспоминаю вдруг про этого мужа. Я ведь встретил его. Да, конечно, у ней есть муж.
– Прощайте, – говорю я, неловко протягивая ей руку.
– Вы спешите?
– Да, я спешу.
– Останьтесь.
Я смотрю ей в глаза. Они сияют любовью. Но я опять вспоминаю: муж.
– До свиданья.
Ночью темно и пусто в Москве. Я иду в Тиволи. Гремит оркестр, бесстыдно смеются женщины. Я один.
25 апреля. Петербург.
Генерал-губернатор уехал в Петербург. Я поехал за ним: быть может, здесь его легче убить. Я радостно встречаю Неву, сияющий купол Исаакия. Весна хороша в Петербурге. Она целомудренно-ясная. Как девушка шестнадцати лет. Генерал-губернатор едет к царю, в Петергоф. Я в том же поезде, в вагоне первого класса. Входит нарядно одетая дама. Она роняет платок. Я подаю его ей.
– Вы едете в
– Да, в Петергоф.
– Вы не русский? – всматривается она в меня.
– Я англичанин.
– Англичанин? Как ваше имя? Я знаю, как ваше имя. Я колеблюсь минуту. Потом вынимаю карточку. Джордж О'Бриен, инженер, Лондон-Москва.
– Инженер… Как я рада… приезжайте ко мне. Я буду вас ждать.
В Петергофе я снова встречаю её. На вокзале в буфете она пьёт чай с каким-то евреем. Он очень похож на шпиона. Я подхожу к ней. Я говорю:
– Я счастлив встретиться снова.
Она смеётся. Мы гуляем с ней по платформе. Платформа разделена надвое рядами жандармов. Я спрашиваю:
– Зачем здесь так много жандармов?
– Вы не знаете? Готовится покушение на московского генерал-губернатора. Он теперь в Петергофе, поедет с этим же поездом. О, эти негодные анархисты…
– Покушение? На генерал-губернатора?
– Ха-ха-ха… Он не знает… Не играйте комедии…
В вагоне кондуктор отбирает билеты. Она подаёт ему серый конверт. Я читаю внизу печатным курсивом: Петергофское Жандармское Управление.
– У вас, вероятно, сезонный билет? – спрашиваю я её.
Она густо краснеет.
– Нет, это так… Ничего… Это подарок… Ах, как я рада познакомиться с вами… Я так люблю англичан…
Свисток. Петербургский вокзал. Я кланяюсь ей и украдкой иду за ней следом. Она входит в жандармскую комнату.
– Шпионка, – говорю я себе.
В гостинице я решаю: или за мной следят, и тогда я, конечно, погиб, или эта встреча – случайность, скучное совпадение. Я хочу знать всю правду. Я хочу проверить судьбу. Я надеваю цилиндр. Беру лихача. Звоню по адресу, у подъезда.
– Барышня дома?
– Пожалуйте.
Комната – бонбоньерка. В углу букет чайных роз: цветочное подношение. На столах и на стенах портреты хозяйки. Во всех видах и позах.
– Ах, вы пришли… Как это мило… Садитесь.
Мы опять говорим по-французски. Я курю сигару, держу на коленях цилиндр.
– Вы живёте в Москве?
– Да, в Москве.
– Нравятся вам русские дамы? Лучшие дамы в мире.
В двери стучат.
– Войдите.
Входят два господина, очень чёрных, очень усатых. Не то шулера, не то сутенёры. Мы жмём руки друг другу. Все трое отходят к окну.
– Это кто? – слышу я шёпот.
– Это? Ах, это инженер-англичанин, богатый. Ты говори, не стесняйся: он по-русски ни слова.
Я встаю.
– Жалею, что должен уйти. Честь имею вам кланяться.
Снова жму руки. А на улице смех: слава Богу, я – англичанин.
26 апреля. Петербург.
Генерал-губернатор едет обратно в Москву. Я брожу по Петербургу без цели.
Вечереет. Над Невой пурпур зари. Чёткий шпиц крепости пронзает небо.