Конь бледный
Шрифт:
На Елене белое платье. Она дышит свежестью и здоровьем. Ей двадцать лет. Её глаза не смеются, она, стыдливая, говорит:
– Вы были всё время в Москве?
– Да, конечно, я был в Москве.
– Так вы?…
– Что я?
– Так это… вы?
И она опускает глаза. Мне хочется её крепко обнять, поднять на руки, поцеловать как ребёнка. Теперь, когда я вижу её, её сияющие глаза, я знаю: я люблю её детский смех, наивную красоту её жизни. И я с восторгом слушаю её голос:
– Боже мой, если б вы знали, как я боялась. Когда это случилось, я уже знала, что это… вы… что это вы… победили…
И потом шепчет ещё:
– Как страшно…
И тогда я думаю
– Да, это сделали мы.
Она краснеет. И вдруг, как тогда, мягко и нежно опускает мне руки на плечи. Её дыханье жжёт мне лицо. И с неизведанной мукой встречаются наши губы. Я прихожу в себя, – она сидит в кресле. На моих устах ещё её поцелуй и вся она такая близкая и чужая.
– Жорж, милый, любимый Жорж, не будьте печальны.
И она, стыдливо и жарко, тянется телом ко мне. Я целую её. Целую её волосы и глаза, её бледные пальцы, её любимые губы. Я не думаю уже ни о чём. Я знаю только: вот она у меня на руках и трепещет её молодое тело.
Догорает в окне прощальный закат. Красный луч бродит по потолку. Она, белая, лежит у меня на руках и уже нет похмелья пролитой крови.
И нет ничего.
24 августа.
Эрна едет сегодня. Она похудела и как-то сразу увяла. Погас на щеках румянец и лишь по-прежнему беспомощно вьются кудри, словно просят пощады. Я надолго прощаюсь с нею.
Она стоит передо мной, хрупкая и печальная. Её опущенные ресницы дрожат. Она говорит тихо:
– Ну, вот, Жоржик, конец.
– Ты рада?
– А ты?
Я хочу ей сказать, что я счастлив и горд, но в душе у меня сегодня нет ликования. Я угрюмо молчу. Она вздыхает. Под кружевом платья её грудь ходит порывисто и глубоко. Она, видимо, хочет мне что-то сказать, волнуется и не смеет. Я говорю:
– Когда поезд отходит?
Она вздрагивает.
– В девять часов.
Я равнодушно смотрю на часы.
– Эрна, ты опоздаешь.
– Жорж…
Она всё ещё не решилась. Я знаю: она заговорит о любви, будет просить участия. Но во мне нет любви и я ничем не могу ей помочь.
– Жорж, неужели?
– Что неужели?
– Неужели мы расстаёмся?
– Ах, Эрна, не навсегда.
– Нет, навсегда.
Её голос чуть слышен. Я отвечаю ей громко:
– Ты, Эрна, устала. Отдохни и забудь.
И до меня долетает шёпот:
– Я не забуду.
В ту же минуту я вижу: её глаза покраснели и легко, как вода, покатились частые слёзы. Она некрасиво трясёт головою. Её локоны мокнут в слезах, жалко свисают к шее. Она рыдает и шепчет невнятно, глотая слова:
– Жорж, милый, не уйди от меня… Солнышко моё, не уходи…
В памяти встала Елена. Я слышу её звонкий радостный смех, вижу сияющие глаза. И я холодно говорю Эрне:
– Не плачь.
Она сразу умолкла. Вытерла слёзы, уныло смотрит в окно. Потом встаёт и, шатаясь, подходит ко мне. Прощай, Жорж. Прощай. Я повторяю, как эхо:
– Прощай.
Вот она стоит у моих открытых дверей и ждёт. И всё ещё шепчет с тоскою:
– Жорж, ты ведь приедешь… Жорж?…
28 августа.
Эрна уехала. Кроме меня в Москве ещё Генрих. Он поедет за Эрной. Я знаю: он любит её и, конечно, верит в любовь. Мне смешно и досадно.
Я помню: я сидел в тюрьме и ждал казни. Тюрьма была сырая и грязная. В коридоре
И теперь я чувствую то же. Да, я молод, здоров и силён. Я ещё раз ушёл от смерти. И в сотый раз я спрашиваю себя: в чём же моя вина, если я целовал Эрну? И не большая ли вина, если б я отвернулся, если б я её оттолкнул? Вот пришла женщина и принесла с собой любовь и милую ласку. Почему эта ласка рождает горе? Почему любовь даёт не радость, а муку? Я не знаю, я не могу и не пытаюсь узнать. И мне кажется иногда:
Ваня знает. Но его уже нет.
1 сентября.
Снова приехал Андрей Петрович. Он с трудом разыскал меня и теперь долго и весело жмёт мне руку. Его старческое лицо сияет. Он доволен. Морщинки у глаз расползлись у него в улыбку.
– Поздравляю вас, Жорж.
– С чем это, Андрей Петрович?
Он лукаво щурит глаза, качает лысою головою,
– С победой и одолением.
Мне скучно с ним и я бы охотно ушёл. Мне скучны его слова, его докучные поздравления. Но он невинно улыбается мне:
– Да-а, Жорж, правду сказать, мы уже и надежду теряли. Неудачи да неудачи, – чувствовали, что у вас неудачи. И, знаете, – он наклоняется к моему уху, – упразднить даже вас хотели.
– Упразднить?… То есть как?
– Дело прошлое… Я сказку: знаете, не верилось нам. Сколько времени, а дел никаких… Ну и стали мы думать: не лучше ли упразднить? Всё одно, ничего не выйдет… Вот старые дураки… А?
Я с изумлением смотрю на него. Он всё тот же: седой и дряхлый. Пальцы его, как всегда, прокопчены табаком.
– И вы… вы думаете, можно нас упразднить?
– Ну, вот, Жорж, вы уже рассердились.
– Я не сержусь… Но скажите, – вы думаете, можно нас упразднить?