Комсомолец
Шрифт:
Чувствовал на своем затылке пристальный взгляд (Пимочкина?), но не обернулся. В прошлой жизни я хорошо научился обращаться с женщинами в постели, а вот все эти разборки «любишь – не любишь» обходил стороной. В молодости мне хватало общения с женой. Потом предпочитал скоротечные романы, когда жена решила, что сможет прекрасно жить без меня, но на мои деньги (на алименты она купила две квартиры в Москве и одну в Питере). Указывал девицам на порог, как только заходила речь о «серьезных отношениях», благо, партия в то время уже не наказывала
С удивлением обнаружил, что перспектива разборок с комсоргом напрягала меня сильней, чем предстоящие встречи с маньяками. Головой я понимал, что все эти Светкины взгляды, улыбки и подарки в виде гематогена не что иное, как ухаживание. И в то же время никаких конкретных шагов в борьбе за мою руку и сердце Пимочкина пока не предпринимала. Я находил глупым ругать девчонку за хорошее ко мне отношение. Однако понимал, что ее шефство надо мной ни к чему хорошему не приведет – ни ее, ни меня. Но все не находил подходящего момента, чтобы расставить точки над «е» в наших бесперспективных отношениях.
Вынул из потертой текстильной сумки (как же мне недоставало в этом времени полиэтиленовых пакетов!) чистую толстую тетрадь, заготовленную для учебы еще самим Комсомольцем. Проверил работу шариковой ручки и снова порадовался, что не придется писать перьевой: не представлял, как вообще можно писать, макая железку в чернила. Никто не спешил занимать по правую руку от меня свободное место. Либо не считали его удачным, либо не желали делить парту со мной. Это в прошлой жизни от желавших сидеть со мной рядом не было бы отбоя – и в институте, и после. Теперь мое соседство не казалось одногруппникам привлекательным.
«Пора привыкать к новым реалиям», – подумал я.
И услышал первый в моей новой жизни звонок на урок.
Преподаватель вошел в аудиторию сразу же, как смолк звонок – невысокий, коротко стриженый, с лысой макушкой, черными усами и бородкой а-ля Дзержинский. Одернул полы серого пиджака с испачканными мелом рукавами. Плотно прикрыл высокую массивную дверь, та жалобно скрипнула. Близоруко сощурил глаза, не глядя на студентов, прошел к своему столу, поставил на стул портфель. Принес с собой резкий запах одеколона и табачного дыма.
Скрестил на груди руки – мне стало понятно, откуда взялись на его пиджаке следы мела. Чуть приподнял подбородок – указал своей бородкой точно мне промеж глаз. Я рассмотрел на его щеке след от алой помады, в усах – несколько хлебных крошек. Постарался не дышать полной грудью: запахи современного парфюма напоминали мне ароматы боевых отравляющих веществ. Преподаватель застыл, подслеповато глядя на окна поверх голов студентов. Откашлялся, прочищая горло.
– Меня зовут Попеленский Виктор Феликсович, – чуть растягивая слова, сообщил он. – Я – кандидат наук, доцент кафедры высшей математики нашего университета. Буду вести у вас занятия по математике.
«Точно! Феликс», – вспомнил
– Предупреждаю сразу, – сказал Виктор Феликсович. – Автоматов я не ставлю – никому. И не терплю прогульщиков. В этом полугодии по моему предмету экзамена у вас не будет. Но не расслабляйтесь. Зачет у меня просто так никто не получит.
Он выдержал паузу, чтобы мы смогли прочувствовать всю значимость его слов.
– Кто староста? – спросил Попеленский.
Я услышал в аудитории позади себя скрежет ножек стула по полу.
– Фамилия?
– Аверин, – раздался голос Славки.
– Подойди.
Феликс звякнул запорами, сунул в недра своего портфеля руку, извлек на свет лист бумаги, пока староста маршировал между рядами.
– Вот, держи.
Вручил Аверину бумагу.
– Перепиши задания на доску. Разборчиво!
Достал из портфеля завернутый в бумагу кусок мела, передал его Славке.
– Старайся не мельчить, – велел Феликс.
Повернулся к аудитории.
– Я не принимал у вас вступительный экзамен, – сказал он, – потому не представляю, насколько хорошо каждый из вас разбирается в математике. Или насколько плохо.
Он усмехнулся, блеснув большими передними зубами.
Шагнул вперед, ближе к моей парте. Запах одеколона усилился.
– Сейчас вы напишете простенькую работу, – сообщил Феликс. – Решите всего десять заданий. Или попытаетесь решить. Времени у вас будет до конца пары, почти полтора часа.
Славка Аверин зачирикал мелом по доске, выводил на той цифры и символы.
– Рассаживайтесь по одному. Столов хватит всем. Я прослежу, чтобы вы пользовались своей головой, а не умом соседа. Хочу сразу понять, кто из вас бэздарь.
Слово «бездарь» Феликс произнес через «э», растягивая этот звук, акцентируя на нем внимание.
– Давайте, давайте! – сказал он. – Рассаживайтесь!
Мне пересаживаться не пришлось.
За моей спиной началась суета: шарканье ног, скрип стульев.
Я услышал недовольное ворчание студентов.
– Кто решит все задания, – сказал Попеленский, – может быть свободен. Времени у вас будет предостаточно. Пишем на отдельных листах. Не забываем указывать номер группы и фамилию.
Взглянул на часы.
– Приступайте.
Он переставил портфель на стол. Уселся. Придвинул к себе журнал учета посещаемости.
– Ну а пока староста переписывает задания, узнаем, кто сегодня не явился на занятия, – сказал Феликс.
Провел пальцем по списку.