Комедии
Шрифт:
П у з ы р е в. Не дам!
К у п ю р ц е в. Игнатий Игнатьевич, для нас «Гололедица» — это… это этап, веха, компас, маяк, программная работа!
П у з ы р е в. Я сказал — не дам!
Х о д у н о в. Одну минуточку! Игнатий Игнатьевич, дорогой, я сейчас говорю с вами не как деятель с деятелем, а как мужчина с мужчиной, — мы в тупике, ни одна афиша не тянет. Если вы не выручите нас «Гололедицей»…
П у з ы р е в. Где у вас выход?
Х о д у н о в. У нас нет выхода. Или назад в классическое наследство, или… головой в самотек.
П у з ы р е в. Туда вам
И н г а Х р и с т о ф о р о в н а. Игнат, успокойся! Ну для меня, Игнат, пощади! (Убегает за ним.)
Х о д у н о в. Купюрцев, не выпускайте его… Возьмите пьесу!
К у п ю р ц е в. Уже бесполезно. (Убегает.)
Х л о п у ш к и н. Ну вот, доигрались. Теперь он позвонит к Платону Платоновичу, скажет Оглоблиной, и… разноса не миновать. Вы как знаете, Борис Семенович, а я больше не могу. Я зады-хаюсь от этого балласта!
Х о д у н о в (Бережковой). Что вы сделали, я вас спрашиваю? Вы же… вы же угробили театр, вы подрубили сук, и мы все летим черт знает куда. Вы же знаете, что у нас ничего нет. Мы сидим в тупике, с голым схематизмом и без профиля. И в такой момент поссорить нас с Пузыревым! Какое ваше дело? Вы — суфлер! У вас есть другая пьеса? Давайте! Но у вас же ничего нет, кроме трудовой книжки. Что вы хотите? Сесть на мое место? Садитесь! Я уйду.
Б е р е ж к о в а (устало). Какая разница, батенька, сидите вы в кресле, нет ли вас — все равно… пустое пространство. (Уходит.)
Х л о п у ш к и н. Теперь вы убедились, что Пузырев прав? Надо вырвать с корнем! А вы миндальничаете, вы боитесь…
Н а с т ы р с к а я. Я не понимаю, неужели так трудно избавиться от одной старухи?
Х о д у н о в. Вы так думаете? Легче сдвинуть памятник на площади, чем уволить старуху из театра. Вы что, не знаете тетю Капу? Могу вам представить — активистка, общественница, производственница, чуткий товарищ, друг молодежи, член месткома и редактор стенной газеты. Устраивает? Попробуйте ее тронуть, так за нее встанет весь театр. Она вам приведет выездную сессию Верховного суда, ее восстановят, а вас будут судить. И, наконец, за что ее увольнять? За что? Закройте двери… За критику? Так вот вам мое перо и подписывайте приказ вы, а я буду подсчитывать ваши неприятности.
Н а с т ы р с к а я. Зачем за критику? Она старуха и, может быть… часто болеет?
Х о д у н о в. Она болеет только за производство.
Х л о п у ш к и н. Че-пу-ха! Надо действовать решительно! Убрать ее из театра! Иначе Пузырев поднимет на ноги все руководство, он выступит со статьей, и тогда…
Х о д у н о в. Что вы хотите? Что? Сделать из меня Раскольникова? Не могу! Не та старуха. (Настырской.) Это вы думаете, что она «старой формации», а я вам говорю, что это новейшей
Х л о п у ш к и н. Значит, отступить перед какой-то скандальной старушенцией? Нет уж, Борис Семенович, вы директор, и вы обязаны…
Х о д у н о в. Что я обязан?
Вбегает З и г ф р и д с блокнотом и карандашом в руках.
З и г ф р и д. Извините, Борис Семенович, сейчас все будет готово. Будет договор. Только я забыл, как это вы сказали? Значит, с одной стороны, он, именуемый в дальнейшем «Гололедица», а… кто с другой стороны?
Х о д у н о в (в ярости). С другой стороны — вы! Именуемый с этой минуты в дальнейшем и во веки веков полный и законченный…
З и г ф р и д. Борис Семенович, умоляю, не при женщинах! Я… я не могу!
Х о д у н о в. Стойте, Зигфрид! Позвать сюда Бережкову!
З и г ф р и д. Ее сейчас увезли домой, ей стало плохо.
Х о д у н о в. Плохо? Очень хорошо! Единственная инстанция, которая может забрать от нас Бережкову, — это… господь бог. Господи! Неужели тебе не нужна активистка?!
Скромная комната Бережковой. Справа у окна небольшой письменный столик. На нем книги, маленький радиоприемник и лампа под зеленым абажуром. В глубине комнаты дверь. На книжном шкафу гипсовый бюст Ермоловой. На стенах афиши, фотографии Бережковой в ролях. В центре, над диваном, большой портрет мальчика лет восьми в матросском костюме.
При поднятии занавеса на сцене никого нет. Слышны чьи-то голоса за входной дверью слева. Потом К о р н е й Е г о р ы ч, плотный старичок небольшого роста, и Ю л я осторожно, под руки вводят в комнату ослабевшую Б е р е ж к о в у.
К о р н е й Е г о р ы ч. Ну вот, мы и дома! Приехали, как после бенефису. Только вот цветов нет…
Ю л я. Да помогите вы ей раздеться, Корней Егорыч! Вы… вы, тетя Капа, прилягте, вам сразу легче станет. Давайте-ка сюда подушку.
К о р н е й Е г о р ы ч. Не командуй, сам знаю.
Ю л я. Где ваши лекарства? В столе? В ящике, да? Я сейчас найду.
К о р н е й Е г о р ы ч. Никаких лекарств. Ей сейчас кофейку для бодрости и…
Ю л я. Будет вам, Корней Егорыч. Вы бы на кухне воду вскипятили для грелки.
Б е р е ж к о в а. Не надо, Юленька. Уже все… все прошло.
К о р н е й Е г о р ы ч. Это закаленному-то бойцу, гвардии старшине русского театра — грелку? Отставить! Не грелку ей, а знамя в руки, и — марш вперед, на сцену. Вот как. Да-а-а, если б знала публика наша, что ты сегодня для нее сделала, так она б тебе, Капитолина, венок лавровый да ленту с надписью «За предотвращение «Гололедицы» — благодарные зрители». Да и в театре тебе спасибочко скажут.
Б е р е ж к о в а. Уже сказали, Егорыч. Сказали, что гнать надо эту… комическую старуху. Нахлебница, говорят, иждивенка…