Комбатант
Шрифт:
Мимо него на открытых платформах проплыло что-то диковинное — и он не сразу сообразил, что видит цирковые неуклюжие фургоны (возле одного из них стояли двое в котелках и, держась за высокие колеса, наклонившись, что-то кричали коллегам на перроне).
Не прошло и пары минут, как установился строгий порядок: жандармы с карабинами у ноги стояли безукоризненными шеренгами, а напротив вагонных дверей толпились господа в цивильном. Стукнула дверь, кто-то появился на площадке — и тут же с унтер-офицерской бесцеремонностью зычно заорали несколько голосов:
— Мадам и месье, всем оставаться в вагонах!
— На перрон
— Никому не выходить! Полиция!
— Полное спокойствие, мадам и месье! Все остаются в вагонах!
Наметанным глазом военного человека Бестужев моментально определил, что жандармов поднято не менее роты — да вдобавок десятка три агентов в штатском. Республиканская Франция, ага, святилище для российских либералов, либерте, эгалите, фратерните… Подумать жутко, как российское «общественное мнение», «прогрессивная интеллигенция», газеты соответствующего толка костерили бы Бестужева и его сослуживцев, вздумай они в России проделать подобную штуку с мирным пассажирским поездом, сколько грязи было бы вылито, сколько страшных словес употреблено, в том числе и с думской трибуны. А французишкам как с гуся вода, захотели — и сделали…
Он вспомнил любопытную статистику, которой в России как-то не придавали ни особенного внимания, ни значения. На всю Россию насчитывалось десять тысяч жандармов — зато во Французской республике, оплоте либеральных вольностей, жандармов было аж тридцать шесть тысяч, при том что население Франции вчетверо меньше.
Господа в штатском один за другим взбирались по лесенкам, исчезали в тамбурах, покрикивая на пытавшихся выйти пассажиров, внутри слышалась перебранка, пресекавшаяся тем же бесцеремонным унтер-офицерским рявканьем, в голос поминали бригаду по розыску анархистов, переводя на русский, советовали не рыпаться и сидеть смирно…
…Месье Лябурб, директор и единственный владелец бродячего цирка, оказался невысоким человечком, «не лишенным приятной полноты», как писал классик, с лысой, словно бильярдный шар, головой и потешными усиками, напоминавшими приклеенные под носом два кусочка черной замши. Доставили его не агенты в штатском, а два высоченных жандарма с карабинами на плече (штыки были по-прежнему примкнуты), меж коими Лябурб смотрелся совершеннейшим недомерком. Бестужев оценил нюанс — ну конечно же, такой конвой был выбран умышленно, чтобы побыстрее ввести клиента в нужное психологическое состояние. Жандармы молча удалились, Лябурб остался стоять на пороге. Присутствующие, числом с полдюжины, смотрели на него хмуро и неодобрительно. Пауза затягивалась, под неприязненными взглядами Лябурб чувствовал себя все более неуютно, он переминался с ноги на ногу, не смея без позволения пройти в комнату, улыбался жалко, страдальчески, наконец решился, произнес тоном, который изо всех сил пытался сделать шутливым:
— Господа, это какая-то ошибка…
Ламорисьер направился к нему — медленно, со зловещей расстановочкой, надвигался, будто першерон на кролика. Не говоря ни слова, схватил коротышку за ворот, протащил через комнату буквально бросил на стул, навис над ним и, грозно сопя, пророкотал:
— Циркач… Значит, должен уметь всякие такие фокусы? Ну вот и прекрасно. Я тебя заколочу в натуральные каторжные кандалы, а ты, кудрявый, попробуешь от них освободиться… Как думаешь, у тебя получится? Я тебе задал вопрос, тварь бродячая!
Он ухватил
— Господа! Господа! — жалобно воззвал Лябурб, вертя головой во все стороны. — Я ни в чем не виноват!
— Если не считать мелких пустячков, — сказал Ламорисьер. — Содействие анархистам, вылившееся в соучастие в убийстве агента моей бригады… Укрывательство, сообщничество… От гильотины, конечно, увильнешь, но каторгу я тебе обеспечу…
— Но я…
— Ты, конечно, ни в чем не виноват, мешок с салом, — сказал Ламорисьер. — Все вы ни в чем не виноваты… Как ты думаешь, я ходил в школу?
— Я…ээ…
— Я ходил в школу, — сообщил Ламорисьер. — Не скажу, что это была особенно уж аристократическая школа, но считать меня там научили неплохо. Давай посчитаем… Там, в пакгаузе, под охраной жандармов — восемнадцать человек. С тобой — девятнадцать. Меж тем, согласно документам, в Вене на поезд сели двадцать три человека, принадлежащие к твоему поганому балагану. Произведем несложные расчеты… Четыре! Четыре человека, которые загадочным образом куда-то улетучились… Что ты мне можешь сказать по этому поводу, поганец, прежде чем начнется карусель?
— Я…
— Отвечать четко, разборчиво, внятно, — произнес Ламорисьер грозно. — Понятно? Если я еще услышу баранье меканье, будет совсем плохо… Уяснил?
— Да, господин комиссар…
— Бригадир. Так куда делись еще четверо? Точнее говоря, откуда они вообще взялись в твоем дерьмовом заведении? Только не ври, будто они глотали шпаги по самую рукоятку и потешали почтенную публику в клоунских костюмах… Ну? Внятно, подробно, разборчиво!
— Это все Гравашоль, господин бригадир… Он меня заставил еще перед венскими гастролями… Он пришел и назвался… Я не решился сообщить властям — это ведь сам Гравашоль…
— Ну да. Ты просто не знал, что на свете существует еще сам Ламорисьер… Значит, он тебя припугнул — и ты потек? Жаба, медуза… Что ты сделал по его указке?
— Мне все равно нужен был механик… слесарь… в общем, человек, способный обеспечить уход за аттракционами, разный мелкий ремонт… Гравашоль велел взять Арну… Я и взял… Арну и в самом деле оказался толковым механиком, тут его не в чем упрекнуть… Ну вот… А потом уже Арну мне сказал, что я должен взять в цирк четырех человек, которые поедут с нами до Парижа… Документы у них были в полном порядке… Ну что мне оставалось делать? Ведь это же Гравашоль, господа… А потом, возле самого Парижа, началась эта неразбериха — взрыв, поезд остановился, они исчезли… Все четверо…
— Как четверо? А этот твой Арну?
— Он… Он никуда не исчезал, он поехал дальше, он и сейчас в пакгаузе… Я вам его покажу, как же иначе…
Ламорисьер повернулся к одному из своих, явно собираясь отдать распоряжение. Бестужев понял, что пора вмешаться. Он деликатно отвел бригадира в сторонку и вежливо поинтересовался:
— С вашего позволения, теперь я с ним немного поработаю? Этот Арну никуда из пакгауза не улетучится, если только умеет проходить сквозь стены, разве что…
— Конечно, господин майор, — сказал бригадир, пытаясь придать своей бульдожьей физиономии самое доброжелательное выражение. — Эта свинья в полном вашем распоряжении, не буду мешать…