КОМ 3
Шрифт:
— Пошли!
Мы спустились на первый этаж. В голове у меня всё ещё гудело.
— И куда идём?
— В приёмную ректора. Я бы и один быстрее сбегал, да боюсь, братец, что ты без меня начудишь чего-нибудь. Давай-давай!
В ректорской он оставил меня у секретаря, велев поднимать панику при моей малейшей попытке покинуть кабинет, а сам вошёл в начальству.
Спустя буквально минуту он торопливо вышел из кабинета и подхватил меня под локоть:
— А теперь бегом!
— Куда бежим?
— На въезде ждёт машина,
Дорогу помню плохо. Только в лифте подъёмника в себя начал немного приходить. Иван ехал рядом, разговаривал с каким-то штабс-капитаном. Уже переходя на борт дирижабля услыхал:
— … и телеграфируйте, что в Иркутском порту меня должен ожидать скоростной транспорт, способный принять двух пассажиров.
Тоже хорошо. Ждать-черепашиться не будем. Меня, однако же, продолжала душить холодная ярость. Я сел на указанное место и уставился в окно, полагая себя не в силах сдерживаться в должной мере и не желая оскорбить выплеснувшимися чувствами никого из присутствующих.
«Что? Что такого могло случиться? — я смотрел на своё отражение в стекле иллюминатора и молча у него же и спрашивал: — Какая тварь и какую гадость ей про меня напела?!»
Долетели на курьерском феерически быстро, за три с половиной часа. Прыгнули в автомобиль с военными номерами, понеслись в Карлук.
— Ожидать! — велел Великий князь и поспешил за мной к воротам.
В сенях столкнулся с отцом и наступающим ему на пятки Хагеном. Следом мать выбежала, с лица спавшая, Марта, хорошо хоть, нянька с ребёнком на руках навстречу не кинулась.
— Серафима где?
Заголосили сразу все.
— Цыть! — прикрикнул батя. — Я говорить буду. Пошли!
Мы прошли до нижней гостиной, я сел на диван, на самый край, нервно покачиваясь, в каждый момент готовый броситься… Только куда бросаться вот — предстояло выяснить.
— Третьего дня, получается… — все домашние дружно переглянулись и кивнули, — пришёл посыльный. Сказался, что Коршуновой Серафиме Александровне личный пакет.
— Кто таков? Выяснили?
— Да обычный посыльный! С городского почтамта, письмо из Новосибирска выслали с уведомлением о вручении. Вот, из почтовой конторы прислали нарочного, Серафима сама и выходила, расписывалась, что лично в руки получила.
— Ну?
— Ну так ну! Ушла она с энтим письмом, мы ещё удивились, что только ей, лично, да конверт такой пухлый — а нам, значицца, ничего. Думали, расскажет. А она — нет. Часа два не выходила из комнат, потом вызвала Хагена, попросила письмо на городской почтамт отвезти, отправить, срочное.
Я хмуро глянул на Хагена:
— И ты ничего странного не заметил?
Он неловко пожал плечами:
— Голос мне показался немного простуженным, но я тогда не придал этому значения.
— Голос… И только? Как она выглядела хоть?
Хаген ещё сильнее нахмурился.
— Я не знаю.
—
— Я… не считаю возможным рассматривать чужую жену в отсутствии её мужа. Кроме того, я уже неоднократно отвозил в город письма по просьбе фрау Серафимы, и никогда не случалось ничего… странного.
— Чего она написала-то хоть? — озабоченно спросила матушка.
Я отмахнулся от этого вопроса:
— Она сейчас где?
— Так у себя, — ответил батя. — В тот же день сказалась больной. Не выходит, лежит. Дитё покормит и Малаше отдаст. Мать ей еду собирает подносами, так она ничего не ест, считай. Мы-то и думали, что она впрямь разболелась, доктора вызвали — не пустила. Тогда и тебе написали, на второй же день, — это письмо, понятно, до меня ещё не дошло.
Я зажмурился, пытаясь собрать в целостную картинку всё услышанное… Бред. Ну, бред же!
— Мать пыталась сходить с ней потолковать, — тревожно добавил из темноты батин голос, — так она теперь всё время запирается. Няню только впускает, когда время кормить.
Сидеть и слушать было больше не в моих силах. Я подскочил и бросился в нашу с Серафимой половину. Вся толпа, понятно, бросилась за мной.
— Нет! — я хмуро развернулся к ним. — Вы не ходите! Я хочу наедине с женой переговорить.
Но, поднимаясь по лестнице, я услышал, что кто-то всё равно тихонько идёт следом. Да и хрен с ними! Тут с Симой бы разобраться, а уж остальные потом…
НЕТ УЖ, МЫ ОБЪЯСНИМСЯ!
Первая дверь в малую гостиную была открыта и за ней обнаружилась испуганная няня, похаживающая по комнате с ребёнком на руках:
— Поди-ка в столовую! — велел я. Вдруг шум будет, испугается дитё.
Сам подошёл к двери и несколько раз решительно стукнул.
Тишина.
Постучал ещё, громче, да дверь подёргал — ничего.
— Батюшки! — тихо всхлипнула на лестнице маман. — Как бы она с голоду сознание-то не потеряла…
Как услышал я — будто забрало упало. Чисто бык, который вдруг в ярость приходит! Как шарахнул в ту дверь плечом — только дощечки затрещали!
На лестнице услышали, конечно, что я двери ломаю — заахали, посунулись в малую гостиную — мне уж плевать было. Вломился в спальню тараном.
Серафима вскрикнула и села на кровати — бледная, с растрёпанной косой, в домашнем платье. Быстро взяла себя в руки:
— Подите прочь, Илья Алексеевич, я не желаю вас видеть!
Я разбитой створкой за собой хлопнул:
— А я, знаешь ли, на курьерском примчал специально, чтоб с тобой поговорить! Выяснить: чего это любимая моя с ума сходит?
— Это я?! — ах, какая же она стала красивая сердитая! Я сделал шаг к кровати, и она отчаянно вскрикнула: — Не подходите ко мне! Этояс ума схожу?!
— Ну, не мне ж блажь пришла разводные письма присылать!
— Ах вы, мерзавец! Убирайтесь вон! Я не буду с вами разговаривать!