Ком 10
Шрифт:
Но не всё коту Масленица. К бегемотам, медведям и лисам это, очевидно, тоже относится. Впереди показался пологий затяжной подъём, и вот тут нам пришлось туго. Скалы скрыли нас от русских, но кто-то из англов здорово пристрелялся по нам, и теперь разрывы грохотали вокруг едва не сплошным облаком. Айко прыгала, отбивая летящую в нас смерть с невероятной скоростью. И я, хрипя и рыча монгольские заклинания, словно вслед за ней погружался в этот скоростной поток. Всё становилось медленным-медленным, словно текущий мёд, и только движения Айко в этом потоке были нормальными — быстрыми,
Очередной гул, толчок земли и последовавший за ними рёв… Взмах левой лапой… Правой… Снова левой… Следующие ракеты летели целым роем, и я увидел, что она не успеет. Просто не успеет. В воображении промелькнули последствия — отброшенная взрывом Айко, раскуроченный «Скорпион» и… Где я был в этой возможной картинке, я не думал. Потому что уже прыгнул. Я-то должен был успеть.
В груди моей вспыхнуло солнце и наступила тьма…
ЧУЖИМИ ТРОПАМИ
Беспроглядная чернота вселенной плакала и выла на несколько голосов. И один из них отчаянно ругался по-японски.
— Пустите! Пустите меня! — отчаянно выкрикнул кто-то смутно знакомый. — Я всё-таки маг-природник! А он — Зверь!
— Своему зверю помоги! — огрызнулся голос куда менее приятный, но тоже русский. — Я тут как-нибудь…
Зверь? Да, я зверь.
На этой мысли чернота поглотила меня снова.
— Господи, как больно…
— Он говорит! — сдавленно зашипели рядом.
— Тихо ты! — зло откликнулся голос с другой стороны. — Они ещё не ушли…
И я понял, что надо молчать. Потому что от «они» веяло смертью. А я — совсем не боец.
Нам нужно время.
Знаю. Время, еда и вода. Кажется, у нас нет ничего. С этим я провалился обратно во тьму.
Кто-то гладил меня по голове и едва слышно шептал в ухо:
— Тише… Пожалуйста, тише…
Мы стонали от боли.
Ясно. Постараемся воздержаться. Видимо, «они» где-то близко.
Неожиданно прохлада! И маленький кусочек льда, которым кто-то водит по моим вискам, по лбу.
— М-м-м… фи-ть… тай… — я приоткрыл рот, и кто-то понятливый вложил туда льдинку.
Хорошо!
— Аматэрасу-о-миками, хоть бы нам дойти…
— Теперь дойдём! — гораздо увереннее, чем раньше заявил голос, который я окрестил для себя «вредным».
— Джедя, ты как? — спросила третья.
— Наверное, буду жить, — усмехнулся мужчина, и я наконец-то окончательно вынырнул из беспамятства. Джедеф! Катерина, Вьюга и Айко!
С трудом разлепил веки. Тень какой-то скалы. Совершенно серая лиса, озираясь, усердно присыпает себя песком. Похоже, с маскировкой покуда всё ещё швах. Катерина, вся в размазанной по лицу саже — похоже, сквозь гарь лезла, а потом плакала — перевязывает своего бегемота полосами странных бинтов. Ага! Это она от подола же отрывает. То-то платье у неё весьма легкомысленного вида уже. Я хотел хмыкнуть и в груди взорвалась боль, заставив
— Очнулся! — сбоку высунулась дамочка, которую я сейчас хотел бы видеть менее всего.
— И ты тут! — слова сами выскочили, а за ними пришёл следующий толчок боли. — Кх-х-х…
— Прости, мне не удалось сдохнуть, — проворчала она.
— Р-х-х-х… ано тебе ещё сдыхать, — просипел я. — Тепе самуш надо… Тетишек нарошать, полдюшины… Кхе… кхе… кхенофонт улучшить…
Силы кончились, и я закрыл глаза.
— Так! — строго сказала Айко. — Как я тебя учила? Мягко берёшь свою силу и делишься…
Внезапно стало хорошо и спокойно, и вместо чернильной тьмы наконец-то пришёл спокойный сон.
Следующий раз, открыв глаза, я чуть было не испугался, что тьма не исчезла — но увидел звёзды! Это просто ночь…
— Илья Алексеевич, как ты? — измученно спросила Айко.
— Пока шив… — горло едва слушалось. — Пить есть?
— Теперь есть, — кивнула лиса. — Дошли до оазиса, Вера ледяную плошку сморозила, с неё пьём. — Она поднесла к моим губам слегка оплывшую и облепленную песком посудину, от которой ощутимо веяло прохладой. Проследила, чтобы я напился, снова утвердила миску в песке и усмехнулась: — Видел бы ты, как она этой плошке радовалась! На прошлом привале-то, когда первые ледяные кусочки наморозить смогла — ух как она взбодрилась, что магия возвращается! Снова нос давай задирать да превозноситься. Бегемот ей и ляпни, мол — а вдруг это всё? Вдруг больше ничего не вернётся? Ох, она и испугалась.
— До посинения? — осторожно хмыкнул я, памятуя об обжигающей боли в груди.
— До умопомрачения, — ухмыльнулась Айко. — Правда, я думала, она умом тронется — всё бормотала чего-то, а то плакала.
— Вьюга?!
— Ага. Сама в обалдении.
— Так-то быстро, за несколько часов — и уже… — я осёкся под взглядом округлившихся глаз Айко. — Что?
— Больше суток уже идём. Я с трудом ориентируюсь, где мы. Но Джедеф обещал, что выйдем правильно.
— Ну если больше суток, то степень волнения я могу понять.
— Именно! — Айко тихо хихикнула. — Так что, когда эта кособокая плошка вышла, она чуть не целовалась с ней, а потом к камешку упала и спит, чисто младенец.
Я покосился в указанную сторону и увидел Веру Палну, по-девчоночьи поджавшую ноги в изорванных чулках под неожиданно короткий подол. Тоже Джедефа бинтует? И спустя секунду до меня дошло — меня же! У кого в груди дырища размером в суповую тарелку? Бинтов, поди, много понадобилось. А сам сижу тут удивляюсь. Вот я тугодумный стал!
Тут я не виноват, – сразу отбрехался Зверь.
Ну конеч-чно! Во всех худших проявлениях всегда виновата человеческая сторона натуры!
Заметьте, не я это сказал! — поставил мне на вид Зверь и тут же добавил: — Шутка. Ты — это я. Мы вместе.
Да я помню. Мы — две стороны одной медали.
Айко молчала, подняв лицо к небу.
— О чём думаешь?
— Надеюсь, что ко мне мои силы тоже вернутся.
— Всенепременно!