Ком 10
Шрифт:
«Пуля» на этот раз преизрядно напоминала цыганский табор на выезде — мамки, няньки, дети, бабушки… Отдав им на откуп основной пассажирский салон, мужская часть компании ютилась в крошечной каморке ближе к хвосту, предназначенной, вообще-то, для всяческого скарба. Там даже на двери табличка была «БАГАЖ». Вот на этом багаже мы и сидели, кто книжку почитывая, кто в карты дуясь, а кто и так, лясы точа.
Внезапно распахнулась дверь и на пороге возникла маманя:
— Ой, ребятки, а я вас потеряла! А вы чего здесь?
—
— Уж и нежная! — засмеялась маманя. — Дед-то вон — ничего, играется.
— Так он уж со стажем, — немного тревожно вступился за наш тесный кружок Иван (испужался, видать, что сейчас в салон выгонят да нянчиться заставят), — а мы молодые, зелёные. Сдулись, извольте видеть.
— Да уж вижу, — согласилась маман. — Погодите-ка!
Дверь закрылась, и Багратион с нервом в голосе спросил:
— И куда это она?
— Если что, я живьём не дамся, — предупредил я. — Обернусь прям тут частично, хрен меня выколупают!
Тут дверь снова распахнулась и матушкин голос скомандовал из коридора:
— Сюда, сюда! — и внутрь въехала тележка на маленьких колёсиках, в ресторанах ещё такие бывают.
— Чай, кофе, господа? — спросил стюард, а маман из-за его плеча замахала руками и узелком, приятно пахнущим пирожками с мясом:
— Садитесь, садитесь поудобнее, мальчики! А я вот пирожочков. А то есть сели — вас нет. Что за дела? Тут хоть война, хоть потоп, а обед…
— По распорядку! — дружно ответили все служившие.
— Я потом ещё зайду, — с чувством выполненного долга сообщила Евдокия Максимовна, — когда обедать будем.
— Действительно, господа, — сказал Хаген, поудобнее приваливаясь к какому-то тюку и задирая ноги на чемодан, — с пирожком в желудке лететь гораздо приятнее.
И верно. Поднялись-то перед отлётом ни свет ни заря, кусок в горло не лез. Зато теперь все повеселели. Однако ж в салон возвращаться никто не вознамерился. А перед обедом к нам сбежал и батя.
— Уморили они меня, — пожаловался он, пристраиваясь в углу. — А годы уж не те, извините…
Маман, явившаяся наделить нас курочкой и котлетками (потому что «тут у них казённое, а я своё, домашнее собрала»), батю немного осудила.
— И ты туда же, старый!
— Мне по выслуге лет послеобеденный сон полагается — отбрехался батя. Потому — порядок!
На это мамане не нашлось, что возразить. Впрочем, через час она снова пришла и громким шёпотом сообщила, что ребятишки все сморились, можно выходить.
— Славься, благословенная, благую весть приносящая! А то этот чемодан уже оставил неизгладимый след в моём нежном организме! — первым радостно возопил Иван и устремился в салон.
— Да не голоси уж! — слегка хлопнула его меж лопаток маман. — Разбудишь, пуще
Выбрались мы из багажной каморки тихо, как мыши. А там и дети спят, и няньки, и мамки, и красавицы наши все — сплошной повал! Угнездились мы поскорее на своих местах и остаток пути провели как баре, нежась в мягкости кресел. Воистину, всё познаётся в сравнении!
Первым удивительным фактом по прибытии в столицу для меня стал целый отряд охраны, ожидавший нас в воздушном порту. Причём, не в каком-нибудь порту, а в самом что ни на есть важном — дипломатическом.
— А что, у нас своей охраны мало? — негромко, но вслух удивился я.
— Тут, братец, понимаешь ли, — также негромко ответил мне Петя, — не просто брак государевой племянницы, а событие международного формата, так что высочайшим распоряжением всё должно быть чинно и торжественно до крайней исключительности. Сейчас эти господа меж нами распределятся и будут все дни праздненств по пятам неотступно следовать, оставляя нас в покое разве что в личных апартаментах.
— Под дверями сидеть будут?
— И не просто под дверями, а дежурить в прихожей номера или в гостиной. И снаружи, под окнами.
— Сурово, однако, — оценил слушавший это батя.
А Фридрих — наоборот, обрадовался. За его семьёй аж целое отделение приставлено было, так что каменная настороженность принца Пруссии хоть немного отступила.
Поселили нас в отдельном не особняке, а дворце даже, который Иван называл «прабабушкиным». Что сказать — дворец!
— Как на картинке! — тайком удивлялась маман, гуляя по выделенным нам комнатам. — А патреты-то, глянь! В три метра высотой, не менее! Это кто ж енти все люди?
— Какие-то Ивана родственники, — пожимал плечами я, — раз дворец прабабушкин. Тут и сама прабабушка, верно, среди них есть.
— Катерина! — маман прошипела так резко, что сеструха чуть графин не уронила, который взяла да крышку с него сняла, чтоб понюхать. — Чего ты всё хватаешь?
— Мама! — с укором ответила Катя. — Что ж вы так пугаете? Я чуть графин не выронила!
— Вот я и говорю, расколотишь, стыда потом не оберёсся!.. Чё налито-то хоть?
— Пахнет как лимонная вода с сахаром, — пожала плечами Катя.
— Дай-ка я понюхаю! — маманя забрала у Катюхи графин и приняла лабораторный вид. Нюхнула. — Пахнет свежим.
— Отравы нет, — добавила Серафима.
— Да чего вы городите, тут, поди на сто рядов всё проверено! — рассердился батя. — А ну, я попробую.
— А если… — замешкалась маман.
— Не на детях же проверять! — с этим железным аргументом батя налил себе питья в один из выставленных тут же на подносике хрустальных стаканчиков и опростал его одним духом… и вдруг покраснел, схватился за горло и начал заваливаться на кресло.