Ком 10
Шрифт:
— Ну если на высоча-а-айшем… — протянул я. — Давайте ваш сценарий. Я сегодня же ознакомлюсь с ним.
— Вы меня очень обяжете, — засуетился Машин, извлекая из своего портфельчика пухлую картонную парку, перевязанную зелёными шнурками. — Огромное, огромное вам спасибо, ваша светлость!
— Всё-всё. Не задерживаю. Петру Петровичу оставлю отзыв, у него заберёте…
Господи, как я ржал! Матерился и ржал. По итогу в мою комнату ворвался встревоженный Витгенштейн. А я сижу, не в силах поднять лицо от стола и подвываю от хохота.
— Э-эй,
Я только тыкать пальцем в разложенные листки смог.
— Да что случилось?!
Я сумел приподняться.
— Айко, проявись-ка!
После нападения мы решили, что она останется со мной, а дочери будут охранять княжон и герцогиню.
— Зачем, Илья Алексеевич? — Кажный раз поражаюсь, какой красивый голос у Айко. Прям серебряные колокольчики звенят-переливаются.
— Да вот, думаю, тебе любопытно будет. Оказывается!.. — Я сделал театральную паузу. Ну а что, мы же сценарий синемы обсуждаем? Значит, в патетику не только можно, а и нужно! — Оказывается, у нас с тобой был бурный роман, трагическая любовь, и именно поэтому ты перешла на сторону России. Но коварный соблазнитель — я, — я встал и шутовски поклонился, — отбросил твою любовь, так как не смог оставить жену с ребёнком. И, кстати, ты с горя утопилась. И всё! Только волны бьются о берег крутой. Конец фильмы.
— Чего-о? — опешил Витгенштейн. — Кто утопился?
— Я, — Айко держала в изящной ручке листочек и водила по нему пальчиком: — Вот тут прям так и написано: «Прощай, любимый, наша встреча была ошибкой!» И девушка в розовом кимоно бросилась с утёса в бушующие волны. — Она почесала нос. — Весьма драматически, я бы сказала… — не удержалась и фыркнула: — «Наша встреча была ошибкой!» Ах-ха-ха-ха-ха!
— Господи. Я же даже не читал! Если там такое про тебя, то чего же про нас?
— Окромя безудержного пьянства, обжорства и неисполнения приказов командования — совсем ничего, — не удержался от подколки я.
— Пьянства?.. Обжорства?.. — всё ещё недоумевая, протянул Пётр.
— «„Ты понимаешь, Илья, вот не могу я кровь на трезвую голову видеть! Поэтому и пью!“ — Пилот взмахнул бутылкой шампанского и полез в люк», — зачитал я ему. — Ну, хоть шампанское. Таки ж князья! А!
— Та-ак! А подать сюда этого Машкина! — проорал Витгенштейн в коридор.
— Он Машин. — Поправил я его.
— Да похрену мне кто он такой! Машкин, Пашкин! Я его щас на мелкие кусочки рвать буду!
— Ой, Петя, чего ты так возбудился-то? Вспомни как меня утешал опосля «Свадебного Ворона», а? — опять подколол я его. Петя сегодня пребывал в несвойственной ему роли — над ним шутили, а он — нет. И его это явно нервировало.
А ничего так ординарцы у Витгенштейна вышколены. Буквально через пять минут, два дюжих молодца в фуражках с синими околышами, втащили ко мне в кабинет помятого Машина.
— Что ж вы голубчики? — мягко пожурил их Петя. — Вы извините, господин режиссёр. Излишний энтузиазм подчинённых! Военные дуболомы-с!
Что характерно — означенные дуболомы никуда не ушли и лыбились во все тридцать два, стоя за спиной Машина. Вот чего всегда поражало в Пете, это его мгновенные перемены настроения. Я так не могу. Сижу — рожа от
— Вы скажите, любезный, — осведомился меж тем Витгенштейн, перебирая листки сценария, — а кто автор сего шедевра? Хотелось бы отблагодарить за редкое удовольствие от прочтения.
— Ну-у, — протянул Машин поправляя помятый воротник. — Это некоторым образом коллективное творчество. Но главная роль, безусловно принадлежит вашему покорному слуге, — он поклонился.
— Та-ак! — угрожающе протянул Витгенштейн. Мгновенно поменяв тон. — Значит главная роль? В оскорблении императорской семьи, а также двух княжеских и ещё и семьи его светлости? — он ткнул в меня. — К дознавателям его! Заговор с целью опорочить… Там разберутся в формулировках! Исполнять!
— Есть! — прогудел правый добрый (хотя какой же он добрый?) молодец.
На этом история с синема лично для меня закончилась.
А потом нас всех дружно вызвали в Москву. Вообще всех.
10. ЦЕЛЬНЫМ ТАБОРОМ
В СОСТАВЕ ДЕЛЕГАЦИИ…
— Я что-то не допетриваю. Ну Иван — брат. Маша с Соней — подружки детства. А мы-то с Серафимой там зачем? — Я, конечно, понимал, что нас, скорее всего, всё равно заставят, но пытался сопротивляться.
— Вот медведь ворчливый, а! — воскликнул Петя, вышагивая по начальственному кабинету нашего училища. — Пора бы уже привыкнуть, а тебе всё высший свет не нравится.
— Не то чтобы не нравится, а… неуютно мне среди всех этих блестящих господ, — с досадой возразил я. — Тут не так встал, на того не так посмотрел… Греха не оберёшься!
— Да перестань! — Иван плюхнулся около меня на диван и слегка толкнул в бок. — Все знают, что у русской короны имеется особенный эксцентричный герцог. Это, можно сказать, твоя самобытная черта.
— Вот ещё, «самобытная»! — ещё пуще забухтел я. — Я вам что — абориген африканский? В Брюсселе, говорят, до чего дошли — в зоопарке семью нигров показывают! И меня туда же. Вьюноши из благородных семейств будут меня друг другу на всех этих великосветских приёмах представлять: «Вот поглядите, господа, натуральный сибирский дикарь-с!» — писклявым голосом изобразил я.
— Чё придумал ещё, э! — осуждающе прогудел Багратион, тоже плюхаясь на диван, но с другой от меня стороны: — А кто против египетского Бегемота честь наших русских оборотней поддержит, скажи-ка?
— Да хоть бы и ты! Особливо сейчас. Ты, братец, куда как здоров! — с готовностью ткнул в него пальцем я и, не удержавшись, добавил старушечьим голоском: — Нонеча-то волки крупныи-и-и, не то что давеча!
Петя фыркнул, а Багратион дипломатично заметил:
— Но медведи ещё крупнее, тут уж ты не поспоришь.
— Зато ты из древнего великого рода, — привёл неперебиваемый аргумент я.
— А ты зато белый и пушистый! — обрубил наш спор Иван. — И вообще! Каждый из вас хорош, но, случись что, вы двое вместе просто оглушительно смотритесь. Особенно в компании белых лис. Так что это вопрос решённый.