Колывушка
Шрифт:
том? Бабель уже обнажил и глубинный смысл происшедшего: бунт Колывушки
— бунт безумный, устрашивший еще Пушкина: «Не дай Бог увидеть русский
бунт, бессмысленный и беспощадный!»
Из ворот колывушкинского дома выплыли к вечеру сани. «Женщины
сидели на тюках, как окоченевшие птицы... Воз проехал краем села и утонул в
плоской снежной пустыне. Ветер мял снизу и стонал в этой пустыне, рассыпая
голубые валы. Жестяное небо стояло за ними. Алмазная
небо...» Жестяное небо над деревней.
Гениальная проза. Гениальная и потому истребленная. Глубина
«Колывушки» — новая высота даже для Бабеля, автора «Конармии» и
«Одесских рассказов».
...Предсмертное окоченение крестьянского мира и посмертное
окоченение мира кормильцев — так выстроил Бабель главу. Женщины, хоронящие себя почти по-монашески — смиренно и торжественно. Колывушка
хоронит себя с топором в руке. И говорит, казалось бы, несвойственное ему
совершенно:
«Я человек, — вдруг сказал Иван...»
Это не философ сказал, не Сатин из пьесы Горького. Это произнес
мужик, который о таких материях, казалось бы, и не задумывается. Человек
дочку убил, больше ничего у него не осталось, и тогда лишь сказал.
Как стон это: «Я есть человек, селянин... неужто вы человека не
бачили?»
Мужики сострадают Колывушке. Смотрят в сторону ... Какие
нравственные глубины раскрывает эта простая фраза о мужиках, которые
«смотрели в сторону». А когда завизжала, рванулась чужая баба, тут же унял ее
мужик: «Примись, стерво».
Начинается третья страница, завершение. Нарастает тема окоченелости
крестьянского мира. Уж не только дом Колывушки — народ показан в
окоченении. Президиум собрания, которым прикрывается Ивашко из РИКа, даже этот колхозный президиум, «актив», как его именуют в райкомах, —
образ вековечного молчания. Батрачка по фамилии Мовчан, голова Евдоким, нерешительно заступавшийся за Колывушку: «В этом господарстве не может
быть того, чтоб не сдано...», безвольный Андриан Моринец. Вот она, крестьянская тройка. Сталинское особое совещание. И в городе, и в селе —
всюду образовано это, «от имени народа», прикрытие расправ.
Деревне нанесен удар, от которого она не подымется. Как лошадь
Колывушки. Сотни тысяч крестьян растерзаны в те дни на месте. Восемь
миллионов погружены в эшелоны с пулеметами на вагонных площадках и
выброшены в тайгу — на смерть и муки. Позднее так поступят с целыми
народами.
Деревня приняла удар обреченно, — с какой горечью пишет об этом
Бабель!
«Прибой накатывался и плескал в Великую Старицу. По разломившейся
улице повалила
реяла над толпой».
Это конец света. Апокалипсис.
«Добежав до сельрады, — люди сменили ногу и построились. Круг
обнажился среди них, круг вздыбленного снега, пустое место, как оставляют
для попа во время крестного хода. В кругу стоял Колывушка в рубахе навыпуск
под жилеткой, с белой головой. Ночь посеребрила цыганскую его корону, черного волоса не осталось в ней. Хлопья снега, слабые птицы, уносимые
ветром, пронеслись под потеплевшим небом».
«Скажи, Иване, — поднимая руки, произнес старик, — скажи народу, что
ты маешь на душе...»
И шепот Колывушки, поседевшего за ночь:
«Куда вы гоните меня, мир... Я рожденный среди вас, мир...»
Ворчание проползло в рядах... О чем оно, это ворчание? Моринец
выразил его, хотя «вопль не мог вырваться из могучего его тела, низкий голос
дрожал: «Нехай робит... Чью долю он заест?»
Бабель подчеркивает физические усилия, с которыми произнесены слова.
Это последнее слово мужика. В нем — основа основ. Приговор
государственной политике. Приговор самого мужика, во имя которого
развернулось по всей стране неслыханное в истории злодеяние.
Молчит мужик, шепчет Колывушка — жизнь безмолвствует, зато
пространно разглагольствует за нее нежить — горбатый Житняк, председатель
только что образовавшегося колхоза, возникшего, в данном случае, велением
Ивашки из РИКа. Всего три абзаца посвящены словоблудию Житняка и
выкрикам Ивашки, а кажутся они бесконечными. Их невозможно читать, не
проникаясь ненавистью к пустословам. Напыщенное резонерство — более
ничего нет за душой. Газетные стереотипы, звучащие сарказмом: «Вся наша
держава ненасытная».
Сталинское ханжество схвачено житняками и ивашками на лету... Не
они, ивашки, ненасытны и жестоки, а, по их представлению, вся держава, весь
народ, защитниками которого они себя объявили.
...Завершая чтение, мы уже не только разумом — всеми чувствами
ощущаем поэтический смысл главы «Колывушка»: гибнет живое и
торжествует нежить! Это призма, через которую преломляется все.
Перед глазами Бабеля, завершавшего «Великую Криницу», висел
отрывной календарь. Напечатано на нем сверху — 1930 год.
В «победном» тридцатом Бабель угадал все нараставший страх палачей
перед своими жертвами. Ненависть палачей к своим жертвам. Весь
торжествующий сталинский комплекс аморализма.