Колымское эхо

Нетесова Эльмира Анатольевна

— Вот слушаю вас и удивляюсь. Люди и те­перь вспоминают порядок при Сталине, жалеют, что его не стало. А вы, как на другой планете жили.

— Эх, Игорь, легко ты жил. Сразу из дерев­ни, после курсов, попал в прокуроры. Ни жизни, ни людей не знал. А уж об опыте и говорить нечего. Ставил свои автографы под приговорами. Кого ты знал из тех, которых ставил под пули?

Да единицы! Тебя сталинщина не коснулась. Ты не был потерпевшим. Послушный исполнитель чужой воли. И таких, к сожалению, много.

Нет, Саш, я с тобой не согласен. Игорь помогал. Пусть не всем, не всегда, но делал это грамотно, всегда по сути, не ошибаясь.

Я по­мню, как попадали к нему полицаи и старосты. Ни один не был амнистирован. У них никогда не вводились выходные и праздники. Все работа­ли на трассе. Никого не ставил в хозобслугу. И не жалел,— вмешался Аслан.

— Ты не совсем прав. Были двое, каких ща­дил. Один и второй — глубокие старики. А и полицаями стали не по своей воле. Свои деревенские люди уговорили, чтоб не присылали чужих и те не выдавали бы своих людей, скрывшихся и партизанах. Они никого не поставили под пулю. Деревни за них просили, чтоб не трогали стари­ков. Ну, с год их подержали дневальными в ба­раках, изучили все их дела и отпустили по до­мам с миром. Не за что таких наказывать, и никто во всей зоне не ругал Бондарева за де­дов. Но если бы не Игорь, на двух невинных умерло больше,— уточнил Аслан.

Человек уже согрелся в тепле. Его разморило и поневоле потянуло в сон. Он пытался удер­жать себя в руках. Но это плохо удавалось. Аслан свернулся на полу в большой клубок и начал дремать.

Бондарев вышел во двор. Приметил, как внезапно изменилась погода. Холодный ветер стих и на его место подул ласковый, теплый ветер.

— Мужики, к вечеру возможна пурга, силь­нейшая и долгая. Надо будет встретить Варю. Баба с пути может сбиться. Одной в потемках

опасно,— выглянул в окно Иванов. Он уговаривал Бондарева вернуться домой. Человек от­кровенно устал от Колымы. Но Игорь был слаб и не спешил в поселок, где ему снова предсто­яло тоскливое одиночество. Он оттягивал отъезд, как только мог, но понимал, что беско­нечно у Вари жить не сможет, когда-то придется уезжать. Но как не хотелось...

— Ее не надо встречать, Варя прикатит на попутке, вместе с машиной горячего хлеба,— отмахнулся Иванов. Ему очень не хотелось вы­ходить наружу.

— Эта не станет ждать.

— А почему бы не подъехать по пути? Всегда в конце смены загружают машину горячей выпечкой и везут хлеб в поселки. По пути он остынет, можно продавать.

— Мне помнится, как однажды зимой пере­вернулась на обледенелом спуске машина с хлебом. Водитель, как назло один, помочь некому. И тогда приехали зэки. Случайное со­впадение. Люди с работы возвращались, с трассы, все устали, продрогли, каждому хотелось скорее попасть в барак, в тепло, но тут хлеб. Поверишь, никого не пришлось просить, все сами выскочили из машины и стали помогать водителю хлебовозки. Разгрузили машину, под­няли, поставили на колеса и снова загрузили. Никто не попросил и куска хлеба. Хоть все ехали с работы, хотели жрать. Водитель пред­ложил пяток буханок, а зэки не взяли. Знаешь почему? Там, в поселке, хлебовозку ждали дети... А среди зэков было много отцов... Это великая сила суметь удержать себя ради ре­бенка.

— Не всем такое дано,— отмахнулся Иванов равнодушно и вспомнил свое:

— На материке в очереди за хлебом после войны многих детей задавили насмерть.

— Знаешь, на сто четвертом километре зона была для строгорежимников. Отбывали там на­казание и дети. От десяти до четырнадцати лет. Кто-то за горсть колосков, поднятых после

ком­байна, другие за пирожок, украденный с лотка. Сроки у них были разные. Но в каждой бригаде имелся староста. Он вел подсчет выданной жратв ы и не удержался. Схватил порцию хлеба и проглотил не жуя. Уж очень проголодался па­цан и не выдержал ожидания. А повариха заметила. Да как врезала стальной ложкой в лоб. Мальчуган так и повалился возле раздатки без сознания. Я, мужик, онемел от удивления. Баба, а хуже зверя. Готова убить за пайку, стерва. Я ее и ШИЗО на месяц сунул, чтоб на своей шкуре испытала, что такое голод. А и у самого кусок хлеба поперек горла встал, будто кто клин вбил. Я этой бабе помимо ШИЗО, выдавать запретил посылки из дома и ущемлял, как только мог. За мальчонку обидно стало. Ведь чуть не убила, сука! Да разве она женщина! Таких из зоны на волю выпускать нельзя.

— Оно и без Колымы, без зоны, на воле та­ких хватает и сегодня. Бабы самые свирепые. За кусок хлеба удавят,— согласился Иванов.

— Ох, как она меня материла! — вспомнил Бондарев не без смеха. Уж как ни называла уже в ШИЗО. Мужики-охранники краснели. Вот тебе и женщина! Хуже зверюги, сущая волчица. Я ее в той зоне на год дольше продержал за дисциплинарные нарушения. Правда, из поваров тоже

убрал. Другую вместо нее поставил. Эту змею на трассу загнал. Когда видел ее, невольно тряс­ло. Эту змеюку никакой режим не исправит и даже сталинский. Они рождаются для тюрь­мы. Им только там место,— вспомнил Бондарев скрипуче.

— Игорь, она видно выросла в такой среде.

— Не знаю, откуда такие берутся. Но я после того случая не разрешал ставить баб на раздаче.

— Оно и мужики всякие случаются.

— Не примечал таких сволочей!

— Хм, чего удивляться? Вон у меня в посел­ке по соседству семья живет. Все нормальные люди. А вот пацан у них, настоящий живодер. Увидит кошку или собаку, обязательно заденет. Усы подпалит, хвост обрежет, лапы выкручивает, птицам крылья выламывает. Я как-то поймал его в коридоре. Так насовал мордой в угол, что до вечера выл. Никто из его семьи не вступился. Только отец спросил, в чем дело? Потом сам ремнем добавил. Так с тех пор этот козел мимо меня бегом проскакивает. Но какою сволочью был, такою и остался. Зачем их на свет пускать?

— Как знать, может во дворе старшие маль­чишки испортили,— заметил Иванов.

— С ним никто не дружит. А и во дворе дев­чонки, какие вдвое старше. Но такому гаду толь­ко надзирателем в тюрьме работать. Да и то зэки не выдержат.

— А что? Терпеть будут. Куда деваться?

— У нас охранник был. Прислали придурка служить. Ну и урод, скажу тебе. Редкий подо­нок! Чуть что кулаки в ход пускал. По поводу и без причины на всех отрывался кретин.

Ну и достал,— рассмеялся Бондарев, добавив:

— Мы давно ждали, когда терпение у людей кончится, и решили не вмешиваться. Я как раз с прокурорской проверкой нагрянул, со мною следователь. Ну, а этот охранник загнал в угол парнишку и жучит его изо всех сил. Тот терпел, а потом как сунул в пах коленом, да так, что охранник через макушку перевернулся, взвыл не своим голосом. А тот вламывает не щадя. Не только морду изукрасил, всего достал. Охран­ник крутится, а никто на помощь не идет. Надо­ел всем садист. Короче, уделал его тот зэк без­наказанно. Хорошо вкинул. Мы видели. Но не вмешались. Зачем? Он получил, как нарывал­ся, потом таким смирным стал, аж до неузнава­емости.