Колыбельная
Шрифт:
А Элен говорит:
– Заткнись.
Пересекая Западную Вирджинию, Пенсильванию, Нью-Йорк.
Элен говорит:
– Ненавижу людей, которые утверждают, что они видят духов. – Она говорит: – Никаких духов нет. Когда человек умирает, он умирает. После смерти нет никакой жизни. Смерть – это смерть. Люди, которые утверждают, что они видят духов, просто привлекают к себе внимание. Хотят показаться интереснее, чем они есть. Люди, которые верят в реинкарнацию, просто откладывают настоящую жизнь на потом.
Она улыбается.
– Но мне повезло, –
У нее звонит мобильный.
Она говорит:
– Если ты мне не веришь насчет Патрика, могу показать тебе счет из больницы за этот месяц.
Ее мобильный так и звонит.
Она рассказывает не все сразу, а по частям. Пересекая Вермонт. Пересекая Луизиану, ночью. Потом – Арканзас и Миссисипи. Пересекая маленькие восточные штаты, иногда – по два-три за ночь.
Она принимает вызов и говорит в трубку:
– Элен слушает. – Она смотрит на меня, закатывает глаза и говорит в трубку: – Ребенок, замурованный в стену спальни? Он плачет всю ночь? Правда?
Остальное из этой истории я узнаю, когда мы вернемся домой и я покопаюсь в архивах.
Элен прижимает мобильный к груди и говорит мне:
– Все, что я рассказала и еще расскажу, это не для печати. – Она говорит: – Мы ничего не изменим, пока не найдем “Книгу теней”. А потом, когда мы ее найдем, я сделаю так, чтобы Патрик поправился.
Глава двадцать вторая
Мы едем по Среднему Западу, радио в машине настроено на какую-то АМ-станцию, и диктор по радио говорит, что доктор Сара Ловенштейн была светочем нравственности и надежды в пустыне всеобщей бездуховности. Доктор Сара была честным, бескомпромиссным и высоконравственным человеком и не принимала ничего, кроме стойкой и непреклонной добродетели. Она была бастионом честности и прямоты – прожектором, который высвечивал все зло мира. Доктор Сара, говорит диктор, навсегда останется в наших сердцах и душах, потому что собственный ее дух был несгибаемым и не...
Голос умолкает на полуслове.
И Мона бьет по спинке моего сиденья, как раз в район почек, и говорит:
– Только не надо опять. – Она говорит: – Не надо решать свои внутренние проблемы за счет невинных людей.
И я говорю, чтобы она прекратила сыпать обвинениями. Может быть, это все из-за пятен на солнце.
Эти поговорить-голики. Эти послушать-фобы.
Баюльная песня звучит у меня в голове. Все получилось так быстро, что я этого даже не замечаю. Я уже засыпал. Кажется, я еще больше теряю контроль. Я могу убивать во сне.
Несколько миль тишины, “мертвый эфир”, как это называется у радиожурналистов, потом радио снова включается и уже другой диктор говорит, что доктор Сара Ловенштеин была высоким моральным критерием, по которому миллионы радиослушателей мерили свою жизнь. Она была пламенеющим мечом в деснице Господа, посланная сюда, чтобы изгнать нечестивцев из храма... И этот диктор тоже умолкает на полуслове. Мона бьет по спинке моего сиденья
– Это не смешно. Эти радиопроповедники – они же живые люди!
А я говорю: я ничего не делал.
А Элен с Устрицей смеются.
Мона сидит, скрестив руки на груди. Она говорит:
– Уважения у тебя никакого. Вообще никакого. Вот так вот просто бросаться силой, которой уже миллион лет.
Мона хватает Устрицу за плечи и толкает его со всей силы, так что он бьется боком о дверцу. Она говорит:
– И ты тоже. – Она говорит: – Диктор на радио, он такой же живой, как свинья или корова.
Теперь на радио играет легкая танцевальная музыка. У Элен звонит мобильный, она нажимает на кнопку приема и прижимает трубку к уху. – Она кивает на радио и произносит одними губами: сделай потише.
Она говорит в трубку:
– Да. – Она говорит: – Да, я знаю, кто это. Вы мне скажите, где он сейчас, и как можно точнее.
Я убавляю громкость.
Элен слушает и говорит:
– Нет. – Она говорит: – Мне нужен белый с голубым бриллиант. Семьдесят пять каратов, фигурная огранка. Позвоните Мистеру Дрешеру в Женеву, он знает, что именно мне нужно.
Мона вытаскивает из-под сиденья свой рюкзак, достает упаковку цветных фломастеров и толстую тетрадь в обложке из темно-зеленой парчи. Она открывает тетрадь, кладет ее на колени и что-то пишет в ней синим фломастером. Потом убирает синий и открывает желтый.
И Элен говорит:
– Не важно, какая охрана. В течение часа все будет сделано. – Она выключает телефон и бросает его на сиденье.
На сиденье между нами – ее ежедневник. Она открывает его и пишет какое-то имя и сегодняшнее число.
Книга на коленях у Моны – ее “Зеркальная книга”. Она говорит, что у каждой уважающей себя ведьмы есть такая зеркальная книга. Что-то вроде дневника и поваренной книги, куда записывают заклинания, ритуалы и вообще все, что связано с колдовством.
– Например, – говорит она и зачитывает из “Зеркальной книги”: – Демокрит утверждает, что можно вызвать грозу, если сжечь голову хамелеона в огне на дубовых дровах.
Она подается вперед и говорит мне прямо в ухо:
– Знаешь, Демокрит. Корень как в демократии.
И я считаю – раз, я считаю – два, я считаю – три...
А чтобы заткнуть человека, говорит Мона, ну, чтобы он прекратил болтать, надо взять рыбу и зашить ей рот.
Чтобы вылечить боль в ухе, говорит Мона, нужно взять семя вепря, когда оно истекает из вагины самки.
В иудейской магической книге “Сефер 'а разим” есть такой ритуал: нужно убить черного, еще слепого щенка – до того, как у него откроются глаза. Потом написать на табличке проклятие и вложить табличку в голову щенку. Потом запечатать его пасть воском и спрятать голову под порогом дома того человека, которому предназначается проклятие, и он никогда не заснет.