Колонна Борга
Шрифт:
Стоп! А уникальные разоблачительные исследования?! Не исчезли ли они?
Швальбе лихорадочно принялся расстегивать застежку драгоценной кожаной папки, которую не забыл прихватить с собой. В папке хранились его величайшие ценности: рукопись с разоблачением тайного еврейского магического центра, копии докладов рейхсфюреру и схема зловещего фридрихсбрюкского могендавида. Среди бумаг находилась и схема минирования района Фридрихсбрюк.
Схема минирования являлась секретным документом и хранилась в сейфе у Шольца. Первоначально на ней были обозначены минные поля вокруг запасного аэродрома (то бишь объекта «Гарц-2»). Когда Швальбе приступил к минированию территории вокруг «магического могендавида»,
Швальбе убедился, что все его сокровища на месте, и облегченно вздохнул. Хорошо, теперь надо вернуться на шоссе!
Проклятое шоссе никак не обнаруживалось. Отчаявшись, Швальбе решил спрямить дорогу и свернул в кусты. Ну он же все-таки не идиот и отлично помнит, что шоссе — строго на запад! А за шоссе — река. Заблудиться невозможно!
Рассуждая так, Швальбе продирался сквозь кусты, и вдруг почва ушла у него из-под ног. Он даже не успел понять, что произошло, как уже погрузился с головой в воду. К счастью, нога уперлась в камень на дне, Швальбе с силой оттолкнулся и выскочил на поверхность, кашляя и отплевываясь. Он поплыл вдоль берега, нашел низкое место и выполз на камни совершенно обессиленный. Холод весенней воды бросил его в дрожь. Стуча зубами, Швальбе снял сапоги, вылил воду. Отжал носки. Но теплее не становилось. Дрожь усилилась настолько, что Швальбе скрутило в конвульсиях. И тут вдруг сознание пронзила мысль, от которой Швальбе мгновенно бросило в жар. «Папка! Где папка?!»
Папки не было.
Дрожь исчезла, как будто ее и не было. Швальбе бежал вдоль берега, надеясь на чудо: что папку течением выбросило на берег или что она плавает на поверхности воды, терпеливо дожидаясь владельца. Но чуда не случилось: зловредная еврейская магия действовала исправно.
Рассвет застал скорчившегося и обессилевшего Швальбе на берегу. Лучи весеннего солнца пригрели мокрую спину гестаповца. Он вышел из оцепенения; поднялся, постанывая от боли в затекших ногах, и побрел вдоль берега.
Швальбе выбрался на шоссе, и тут выяснилась причина его ночной ошибки. Там, где от шоссе отходила грунтовка, шоссейный асфальт метров на двадцать сменялся гравием: видимо, в этом месте просела часть покрытия и яму просто засыпали. Швальбе вновь побрел по грунтовке, уходящей в горы. Через некоторое время он вышел на поляну с двухэтажным домом. Швальбе почувствовал голод, достал из кобуры парабеллум и, крадучись, пробрался вдоль стены к двери. Дверь оказалась не заперта, и Швальбе, распахнув ее пинком ноги, ворвался в помещение.
В довольно просторной гостиной за столиком у камина сидела пожилая пара и пила кофе. Мирную идиллию добропорядочного сельского утра грубо нарушила суровая военная реальность.
— Сидеть! Кто еще в доме? — крикнул Швальбе.
— Никого нет, — заверил побледневший от ужаса хорошо упитанный хозяин. — Боже мой, не стреляйте! Мы немцы!
Услышав это, Швальбе немного успокоился. Оказалось, что Швальбе вышел к небольшой туристической гостинице, владельцем которой и являлся перепуганный толстяк господин Мюллер. До войны гостиница пользовалась успехом у любителей местных красот, а во время войны вермахт устроил в доме санаторий для высших офицеров. Но с осени 1944 года гостиница опустела, и теперь пожилые хозяева, распустив прислугу, коротали дни в одиночестве.
В распоряжение изнуренного ночными приключениями Швальбе немедленно
Швальбе проспал до обеда, который для военного времени отличался просто неприличным великолепием: прекрасный айсбайн, замечательное пиво и куча разных вкусностей. Выросший в суровое послевоенное время берлинский парень Швальбе никогда не ел такой вкуснятины. Поразмыслив, он решил, что в гостеприимном истинно арийском доме Мюллеров можно задержаться до завтрашнего утра, тем более что мундир и сапоги еще не совсем просохли после ночного купания.
Удобно устроившись в кресле возле открытого окна и наслаждаясь свежим весенним воздухом, Швальбе вдруг увидел направляющегося уверенной походкой к дому британского офицера. В первый момент Швальбе подумал, что он незаметно для себя задремал после обеда и ему это снится. Но громкие голоса внизу вывели его из состояния оцепенения, и Швальбе заметался по комнате в поисках куда-то запропастившегося парабеллума. Когда он услышал голоса в коридоре, то совсем потерял голову и нырнул под кровать. Под кроватью оказалось пыльно, и Шальбе чихнул, больно ударившись о раму. Пружины кровати отозвались печальным звоном, и тут Швальбе вспомнил, что парабеллум так и остался лежать под подушкой. Он попытался нащупать пистолет рукой, и тот с глухим стуком упал на прикроватный коврик. Швальбе замер в ужасе, ожидая, что в комнату сейчас ворвутся «томми» и изрешетят его из автоматов, но голоса в коридоре стали удаляться.
Через некоторое время раздался осторожный стук в дверь.
— Господин унтерштурмфюрер! Это я, Мюллер. Они ушли, так что все в порядке.
Услышав голос толстяка, Швальбе успокоился, подобрал с коврика парабеллум и вылез из-под кровати. Хозяин в двух словах изложил ему суть проблемы, и Швальбе покрылся испариной.
— Британские солдаты могут нагрянуть сюда с минуты на минуту! — воскликнул он. — Несите мой мундир и сапоги, мне необходимо немедленно отправляться в Будвайз.
— Э-э… видите ли, господин унтерштурмфюрер, — замялся хозяин, косясь на парабеллум. — Мне очень жаль, но… Дело в том, что… э-э…
— В чем дело, болван?! — заорал Швальбе. — Хватит мямлить! Ты хочешь, чтобы англичане повесили меня на твоих воротах? Немедленно неси мундир, глупая скотина!
Парабеллум уперся стволом в лоб господина Мюллера. Прикосновение холодной стали мгновенно вернуло толстяку способность внятно изъясняться, и он предельно кратко и ясно обрисовал ситуацию: когда внезапно нагрянул британский оккупант, то он лично, господин Мюллер, проявил незаурядную смекалку и успел утопить в сортире гестаповские сапоги и мундир. Чем спас жизнь унтерштурмфюрера Швальбе. На награду господин Мюллер не претендует, потому что является бескорыстным патриотом Германии.
То, что выслушав эту историю, Швальбе не продырявил башку господина Мюллера, убедительно свидетельствует о том, что гестапо комплектовалось людьми нордической выдержки и истинно арийского хладнокровия. Швальбе ограничился вполне мирным замечанием:
— Ах ты, старая свинья! Если бы смерть не была искуплением для такого дряхлого пня, я бы разнес тебе твою тупую башку вдребезги!. И если бы твоя жена не была толстой старой каргой, я бы ее изнасиловал в самой извращенной форме, которую знает история человечества! Но для тебя такая кара будет лишь прощением. Поэтому попозже я придумаю что-нибудь другое.