Колокола
Шрифт:
Коняев слушал, задавал вопросы и, когда выслушал про «маленького Ходунова», спросил:
— Небось, лягавых у вас не мало развелось?
— Есть. Бегают, хвост поджав, из нижнего этажа в верхний: лают там на нашего брата потихоньку…
— А вы поосторожней бы, ребята…
— Осторожны и так. Разговаривать, что поважней, в другое место ходим, — объяснял ему Фадеев, крепкий парень в кожаной куртке.
— Куда же в другое?
— На колокольню! — засмеялся Фадеев. —
— Хоть в сто ушей слушай, ничего не услышишь…
Коняев засмеялся.
— А Василий-звонарь не гонит?
— Чего ему гнать? Пришли звонить. Мало ли там народу бывает? Ну, и мы… Мы не долго ведь. Заседаний не открываем. Мы без председателя.
— Отзвонил — и с колокольни долой, — поддержал Фадеева другой парень, с маленькой медной серьгой в левом ухе.
Коняев полюбовался на него: румяный, свежий, точно тес сосновый.
— Ты бы серьгу-то снял, Костя, — заметил ему Коняев. — Ну, что ты с серьгой?
— А это я ее с тех пор, когда в Темьяне топ, повесил, чтобы не забыть. Пьяный был. Не пить чтобы.
— Что ж, не пьешь?
— Пью! — виновато улыбнулся розовый тесовый парень. Все расхохотались.
— Ну, носи на здоровье! — сказал Коняев и обернулся к рабочим. — Так вот, товарищи, поосторожнее. Спешить нам пока некуда. Дело наше не медведь, в лес не уйдет, а и захочет уйти, так поймаем. Коростелеву посылает кто?
— Анка его, Мутовка, посылает, — сказал Фадеев.
— Анка, а вы?
— Нет.
— Надо посылать.
— Туг народ.
Коняев улыбнулся.
— Туг, — растрясти нужно.
Пошлем.
Навещали Коняева и из города.
Пришла Тришачиха, принесла пирог с капустой и спросила с порога:
— Ну, молодец, цела твоя голова на плечах?
— Цела, — весело ответил Коняев.
— А руками влад'aешь?
— Владаю.
— Ну, три четверти человека в тебе есть: без остального и обойтись можно.
— Все есть.
Засмеялся Коняев.
— А все-таки Бога благодари. Значит, полную цену за тебя можно взять, а я уж хотела было в дешевые товары тебя пустить.
— Он у меня не продажный, — вступилась мать Коняева, Мария Ивановна.
— Продажных-то покупатели делают, — отозвалась Тришачиха.
— Много ль их у тебя?
— Да есть-таки, — лукаво усмехнулся Коняев.
— Мать, помолчи, — сказал Коняев и обернулся к Тришачихе:
— Ты писанные книги даешь читать Демертше?
— Даю. А что? Разве нельзя?
— Чепуха, а не книги. Помолчи-ка ты, весь! Не твоего ума это дело.
— Чьего ж?
— Ум умов есть, милый.
— Где ж он?
— А вот, где! Слушай!..
Давно доносился вечерний звон в комнату.
Коняеву
— Стареет ведь, стареет. К тебе собирался. Редко он с колокольни сходит. Да вот ты что скажи: батюшковы сапоги шить перестал! Ведь все духовенство ему отдавало шить сапоги, а теперь не берет. «Шил я, говорит, на обутых всю жизнь, теперь, говорит, хочу на разутых пошить!»
— Ловко!
— Не ловко: архиерею отказал. Просил протопоп-то: «Ну, говорит, нам не шей: Бог с тобой, но святителю отказать не можешь!» А тот, Василий-то: «Святитель, говорит, меня понять должен: на босых шить — и в Евангелии указуется». — «Нет, — говорит протопоп, — там этого»… А он стоит на своем: «Есть!» — «Коли есть, покажи, говорит, в каком месте». — «Не в месте, отвечает, — а во всей совокупности!» Махнул рукой на него протопоп: «Ты, говорит, супротивник».
— Ловко!
— Шьет-то он, верно, ловко: вот какие боты мне сшил…
Тришачиха протянула ногу в новых башмаках.
— Так ты, Глебовна, разве в босых? — пошутил Коняев.
— А как же. Я босая. Ничего у меня нет на мне. Все людское, не мое. Босая.
Она пила у Коняевых чай и ушла, шепнув Фавсту на ухо:
— Молилась я за тебя, за безбожника. Ты, как там себя не ч'eркай, ты в Божий счет вписан.
— Вычеркнула бы ты меня, — шепнул ей Фавст.
— Я не счетовод. Не мое дело! — отшепнула в ответ Тришачиха — и ушла.
На другой день заходил проведать Коняева Василий.
Он расспрашивал Фавста о здоровье, о войне, — и спросил о чужедальном звоне.
— Нет, не хорошо там, отвечал Коняев. — Зазвонят: не пчела золотая вольным р'oем гудит, а будто — шмель жужжит, — в комнату залетел и об стенки бьется — ударится и жужжит со злости, жужмя жужжит. Приехал на родину. Слышу — наши другое, совсем другое…
Василий улыбнулся невеселою улыбкою.
— А говорят: в Бога ты не веришь…
— Не верю, — серьезно и твердо ответил Коняев.
— Так как же в Бога не веришь, — а звон христианский любишь? Чудно что-то!
— Люблю. Я радость люблю. Я слышу звон — и радуюсь. Звон — это к облакам, к ветру, к солнцу, к звездам прибавление. Они сверху, с неба, человека радуют, а человек прибавил к ним радость: зазвонил в колокол. Я лежал больной — и слушал. А! — слышу! — звонят, — и радуюсь. Думаю: живой буду, должен быть, — колокола меня еще радуют… Мертвому ничто не радостно. Замечал я: и птица колокольный звон понимает: зазвонят — она щебечет радостней, поет — ликует, точно в звон влететь песней хочет…
— Чудной ты! — повторил Василий. — Приходи, как встанешь: позвони…