Колокола

Дурылин Сергей Николаевич

Когда его опустили в землю, Хлебопеков сказал Василию:

— Весь звон теперь тебе придется на себе держать. Не урони городскую достопамятность.

Василий ничего не ответил. В помощники он взял столяра Ивана Федорыча, да кривого мещанина Петрова с Обруба, зв'aнивавшего и при Николке в подзвонках. Оба они не жили в звонарской: Иван Федорыч был из духовного звания и жил с женою недалеко от собора: в молодости он звонил у Ивана Bоина; а кривой мещанин, Потапий Петров, тоже был при ремесле: полотерничал и подбирал меха. Звонить —

было у него третье ремесло: не много было в Темьяне полов, которые нуждались в натирке, да и меха темьянские в подборе не особенно нуждались. Они оба приходили на колокольню в положенные часы, звонили и уходили домой: «отзвонил, и с колокольни долой». Василий остался на колокольне один.

Когда не было звона, он сидел за сапожной работой, и молчал.

Однажды, в воскресенье, Хлебопеков приводил на колокольню какого-то заезжего любителя старины и показывал ему колокола.

Посетитель откланялся, а Хлебопеков остался. Он посидел с Васильем и сказал и сказал:

— Все нюхаю воздух вокруг тебя, и замечаю: нет, бабой не пахнет. И дивлюсь: отвинтил ты себя от бабы, что ли?

— Отвинтил, — сумрачно ответил Василий.

— Вижу, что отвинтил, но невдомек, каким винтом?

— Не винтом, а петелькой.

— Не понимаю.

— Петелькой, говорю, себя отвинтил.

И замолчал.

Хлебопеков пождал, не дождался продолжения, вздохнул и сказал:

— Невразумительно. Ну, Бог с тобой. А я вот со стариной сколько лет вожусь, а все на бабью новизну п'aдок.

Василий ничего не ответил. Хлебопеков простился и ушел.

На колокольню по-прежнему изредка заходил Пенкин, совсем состарившийся Щека, Гриша, Потягаев. Василий был с ними приветлив, но молчалив, и, однажды, намолчавшись с ними вдосталь, Пенкин сказал:

— Видно, ты весь голос колоколам отдал. Молчишь.

— Все переговорено, — ответил Василий. — Наш язык не медный: тот болтает: звоном ласкает, а от нашего ж'eсточь одна.

— Это — верно, — согласился Пенкин. — Злы мы.

И ушел к себе на Понижаеву улицу. В последнее время стал он разводить породистых кур, и особенно радовал его пестрый, разборчивый на еду: Куку де малин, выписанный из Москвы. Пенкин сам его кормил, сыпал ему зерна и вслух любовался:

— Князь во княз'eх.

Щека углубился в свою Диарий: он, по его словам, «готовил его к посмертному изданию». Диарий разросся до огромных размеров. Сам Щека начинал теряться в его объеме: ему с трудом удавалось найти нужное место, когда он желал прочесть его седолоконному Вуйштофичу. Вуйштофович давно уже мог ехать в свою Польшу, но не ехал, — как он уверял, — для того, «чтобы донести жребий изгнания до конца», — а в действительности потому, что на Запесочной у него уже был серенький домик под зеленой кровлей, — и «пани экономка» из обер-офицерских вдов. Вуйштофович дал Щеке совет: «переплесть Диарий и тем сохранить для потомства». Щека сомнительно покачал головой и сказал:

—

Пан забывает, что переплетчик умеет читать.

Но Вуйштофович успокоил его, что знает такого переплетчика, который, хотя, конечно, умеет читать, но которому вполне можно доверить Диарий, — и направил Щеку к Коняеву. Коняев жил на самом конце города у Разбойной горы, в разваливающейся хибарке в три окна, и на ставнях у него была намалевана — на одной: книга в красном переплете, на другой — торговая книга в синем переплете с белой наклейкой: «Конторская».

— Уступка буржу'aзии. — говаривал, смеясь глазами, Коняев, указывая приятелям на «торговую книгу» на ставне.

Щека пошел к нему под вечер. Он вяз в грязи, бережно неся Диарий, увязанный в бабий головной платок.

В слободке встретили его мальчишки обычным для всего Темьяна приветствием:

Барин, барин,

Кошку жарил

На таг'aне

Вверх ногами!

Коняев жил с матерью, торговавшей на базаре бубликами. У Коняева сидел Уткин; он вежливо раскланялся со Щекой. Щека терпеть не мог пьяных, и потому подозрительно покосился на него. Уткин тотчас же заявил:

— Я — в приготовительном только классе. Заверяю: перехода в первый не будет.

Пили чай, Коняев усадил Щеку за стол.

— Наложи им медку, — указала сыну на гостя мать Коняева, садясь у печки: она месила тесто.

— Меня зовут Семен Семеныч, — хмуро отрекомендовался Щека. Ему неприятно была задержка в деле с Диарием, но при Уткине он не желал начинать разговора.

— А я — Фавст, — весело выкрикнул Коняев.

— Не Фавст, а Ф'aуст, — сказал Уткин. — Ты тезка доктору Фаусту. Только лампадно-православная трусость заставила переклеить европейско-известного Ф'aуста на глупого российского Ф'aвста. Имя твое, переплетчик Коняев, под пером Гёте. Можешь гордиться.

— Фауст без Мефистофеля, — воскликнул Коняев со смехом.

— Мефистофелем, если хочешь, буду я, — предложил Уткин, — или вот они, — он указал на Щеку, — у них фигура подлинн'eе.

— Нет уж, вам это амплуа более подобает, — обиделся Щека.

— Мне — так мне, — Уткин встал, — Впрочем, так, пожалуй, оригинальнее, переплетчик Коняев: оставайся Фаустом, но без Мефистофеля. — Решительно, я остаюсь сегодня в приготовительном классе, — и посему иду домой спать. Приготовительные ложатся с петухами.

— И отлично, батюшка, — отозвалась мать Коняева: то-то дома-то будут рады…

— Большое вероятие заключается в ваших словах, Анна Даниловна.

Уткин пожал всем руки и ушел.

— Могу говорить открыто? — осведомился Щека, как только Уткин вышел.

— Можете.

— Сигизмунд Каэтанович говорил вам о моем желании?

— Говорил. Работы у меня мало. Переплету быстро.

— Прошу вас.

Щека развязал узел и выложил на стол Диарий.

Коняев засмеялся глазами — серыми, живыми, ласкающими своей открытостью: