Колокола
Шрифт:
Когда в городе начал издаваться «Темьянский листок», Гришина иллюминация описывалась так: «По принятому обыкновению, во время утрени на соборной колокольне зажжена была великолепная иллюминация по инициативе одного просвещенного негоцианта, не пожалевшего на это средств и трудов».
В эту ночь Гриша торжествовал.
В течение же всех остальных трехсот шестидесяти четырех дней Гриша стоял за прилавком в посудной лавке, удил рыбу в Темьяне и пил кислые щи. Еще с начала поста он начинал готовиться к своему дню. Это служило для гостинодворцев календарем:
— Скоро Пасха: Гриша
Гриша осмотрел тщательно все деревянные кресты и «Х. В.», на которые нужно было нанизать изумрудные и алые фонарики. Все оказалось в порядке.
Гриша распределял кресты:
— Большой, с копием, — над западным пролетом. Свет Христов просвещает всех. Белые фонарики.
— А Пасха-то красная, поют, — домекнул Василий. — Не красные ли сюда?
Но Гриша знал твердо:
— В белых ризах Христос воскрес. Белые надо.
— А красные куда?
— Красные на «Х.В.», на восточную сторону, к алтарям. «Яко тает воск от лица огня».
Василий отобрал красные.
— Синие, куда? Зеленых вон сколько у Чумелого!
— Без всяких яких, пустим в разноцветные, на боковые пролеты, в звезды.
— А как распределить? Куда — зеленые, куда — синие, куда — желтые?
Гриша не сразу ответил, хитро посмотрев на Василья:
— А как звезды в полуночи играют?
Василий не понимал, А Чумелый засмеялся.
— Игра у звезд какая? Голубая или золотая?
Не ответил никто. Сам Гриша ответил:
— У звезд переливчатая игра. Разный налив в игре, цветливый. В осеннюю ночь выйдешь на улицу — все звезды играют. Звездится в глазах. Смотришь: вот, думаешь, поймал игру: в изумруд звезда играет — зеленая! Глядь: она в алмаз обратилась, слезой дрожит. Всеми камнями самоцветными, чт'o в земле от нас утаены, дает Бог звездам поиграть. Надо нам, Василий Дементьевич, без всяких яких, под игру, под звездистость эту действовать.
Наклонившись над деревянными звездами, Гриша долго распределял разноцветные шкалики. Он вставал с полу, всматривался в звезды сверху и с боков, менял расстановку шкаликов, сердился на советчиков, предлагавших переместить тот или другой шкалик, иногда соглашался с ними, вновь сердился и, когда успевал измаять своих помощников, вдруг решал:
— Так будет хорошо. «Звезда бо от звезды разнствует во славе».
Веселый и довольный, приказывал:
— Валяй крепи.
Василий с Чумелым, с помощью лестниц и веревок, укрепляли крест, Х. В. и две звезды над назначенными Гришей пролетами. Тогда начиналось самое трудное, что Гриша делал всегда сам: установка цветных шкаликов в проволочные держалки. Василий с Чумелым поддерживали лестницу, молодцы подавали шкалики, у Гриши кружилась голова, сердце билось от волнения, но он внимательно и бессменно вставлял шкалики в держалки. Обставив всю звезду или крест, он опутывал шкалики пороховою нитью, чтоб они сразу зажглись от огня, поднесенного к концам нити. Потом уставляли плошки по карнизам колокольни, и вокруг соборного купола, и распределяли где и кому жечь бенгальские огни. Гриша совещался со всеми, выслушивал не только Василия и Чумелого, но и молодцов, но, как истинный художник, решал всегда по-своему.
— Белый огонь жечь —
Сам Гриша должен был жечь белый и второй красный огонь, молодцы — первый красный и желтый. Зеленый огонь Гриша опять брал себе: мало ему было двух огней.
— Как выйдет крестный ход из собора — ракета! Высочайшая! Брильянтовая! «Да веселится небесная!» А ей во встречу, без всяких яких, от алтаря другую ракету пустим: в небе похристосуются!
Гриша сиял.
— Ракет, вон сколько!
Молодцы распаковывали ящик.
Но Грише всего этого было мало.
— В Москве в этот день из пушек палят. Сто один выстрел. Веселье! У нас тоже можно б: говорят, в Обрубе, на горе, много пушек закопано: пугачевские. Я говорил обрубчанам: отройте, без всяких яких, палить будем на Пасху. Смеются: какой ты пушкарь! Тебя пушка разорвет. Глупость одна. Палили бы с весельем.
— И так хорошо, Гриша! — улыбнулся Василий. — Какой свет загорится сиятельный!
— Свет светом, а надо и грому быть. Воскресение Христово как было? Земля восколебалась. Так бы и у нас, в воспоминание. Так нет! Всего боятся. Носы бы им не оторвало, а и рвать-то нечего: курносые все.
Гриша озирал еще раз все приспособления и шел домой с молодцами. Он возвращался задолго до полночи.
К тому времени на колокольню набиралось много народу.
Издавна в Темьяне был обычай у купцов: искать первого удара колокола к пасхальной утрене. Кто первый ударит, тому будет во весь год удача в торговле:
— Первый удар со всего света денежку в мошну сзывает. На удар свят ответ злат.
Купцы искали ретиво «золотого ответа». Забирались на колокольню спозаранок, чтоб первому стать у большого колокола. Иные пытались добиться первого золотого удара золотым прош'yном: совали звонарям в руки синенькие бумажки на «красное яичко».
Николка бумажек не брал и Василия научил не брать. Его еще Холстомеров наставил:
— Купеческий этот звон — горе с ним. З'oлот удар пасхальный — это верно, только не денежка его слышит, ад всесмехливый слышит: не денежкой колокол в мошне трясет, а геенной огненной потрясает. Даже до последних земли звон этот слышен. Мать Пресвятая в раю на него радуется, и Iуда, раб и льстец, в аду от него угрызается.
Еще при Холстомерове было заведено: купцам тянуть жребий, кому первый достанется удар, чтоб не было пререканий, — и выставлял Иван Филимонович медную тарелку — на красное яйцо нищей братии. Так это осталось и после смерти Холстомерова. Купцы клали на тарелку, а звонарей оделяли красными яйцами. В одиннадцать часов метали жребий: кому первый удар.
Николка испытывал звезды. Знал он их отлично, какая в какое время светит и на какой высоте, но боялся ошибиться в минуте с красной вестью.