Колокола
Шрифт:
— Если вы несчастны, Амалия, — сказал он с неодобрением, — найдите в своем сердце причину этого.
— Мне прекрасно известно, почему я несчастлива, — ответила она и повернулась, встав боком к нему и спиной ко мне.
Он с отвращением смотрел на нее. Но затем справился с собой и взял ее за руку:
— Я обещал матери, что мы посетим премьеру через три недели.
Она откинула назад голову:
— Вам не следовало обещать ей. Вы знаете, что для меня это пытка Я не пойду.
— Вы должны, —
Она повернулась к нему, и в ее глазах был ужас.
— Не позволит нам уехать?Она распоряжается нашей жизнью?
— Выказывайте больше уважения!
Они смотрели друг другу в глаза, и он снова первым не выдержал, отвел взгляд и сердито уставился в стену. Она внимательно смотрела на него. Наконец покачала головой.
— Если я соглашусь пойти, — спросила она с осторожностью, — мы сможем уехать на следующий день?
— Да, конечно, — быстро ответил он.
— Если наши вещи будут упакованы, — сказала она, — и все будет готово к отъезду, я пойду на премьеру, хотя каждое мгновение будет вызывать во мне отвращение. Но если я почувствую, что нельзя верить вашим обещаниям, я пожалуюсь на колики. — И она, хромая, пошла к своей кровати.
Когда Риша взглянул на ее неровные бедра, я снова заметил отвращение на его лице.
— Прекрасно, — произнес он ровным голосом. — Теперь, надеюсь, вы видите, что не было причины говорить со мной таким тоном.
И я услышал, как она прошептала:
— Я так хочу, чтобы отец моего ребенка не был похож на барана.
— Что вы сказали?
— Ничего. Теперь оставьте меня. — Она махнула рукой.
— Оставить вас? Я пришел за вами. Концерт окончен. Вы можете вернуться. — На его лице не осталось и следа от снисходительной улыбки.
Когда я вернулся вниз, Гуаданьи схватил меня за руку, едва я вошел в бальную залу.
— Где ты был? Там две дамы ждут в карете, — прошептал он мне на ухо. — Сегодня ночью я тебя кое-чему научу. — Он потащил меня на воздух.
Когда мы забрались в карету, он посадил меня напротив, так, чтобы я мог наблюдать за ним, сидевшим между двумя румяными дамами. Одна из них голодными глазами смотрела на то, как он ласкает бедро другой. Он поцеловал эту голодную в щеку, чтобы ее успокоить, отчего другая стала забираться к нему на колени. Он оттолкнул ее.
— Терпение, — сказал он наставительно. — Принцессы умеют себя хорошо вести?
Когда мы подъехали к дому, он наклонился и прошептал мне на ухо:
— Сегодня ночью они будут драться, как кошки. Покатайся пока в карете. Возвращайся, когда рассветет.
Целый час кучер возил меня в карете по городу, а я размышлял о своей неудаче. Предоставится ли мне когда-нибудь еще один такой случай? Я проклинал
И все же, хотя я все больше приходил в уныние, ведь мои шансы снова завоевать ее сильно уменьшились, какое-то пламя разгоралось у меня внутри, и неожиданно я заметил, что сижу и улыбаюсь.
Ребенок! У нее будет ребенок!
Сначала я воспринял это так, будто получил удар кулаком в самые заветные глубины моего тела, туда, где скрывался мой стыд, но сейчас, после того как первоначальная боль рассосалась, эта зарождающаяся жизнь показалась мне вселяющим надежду предзнаменованием.
Я так хочу, чтобы отец моего ребенка не был похож на барана, — сказала она.
Наконец я велел кучеру отвезти меня в Шпиттельберг. Он довез меня до Бургассе, а потом сказал, что больше не станет ломать колеса на этих ухабах. Я вышел из кареты и пошел пешком.
Было раннее утро, и небо уже становилось серым.
Улицы были такими же грязными, какими я привык их видеть. Из окон обветшалых таверн никого не манили дамы. Герр Кост спал на лавке в своей кофейне. Умудрившись не разбудить его, я взлетел наверх по ступеням лестницы.
Один из жителей Шпиттельберга не спал: Николай сидел в своем кресле у раскрытого окна. Я сел рядом с ним, и мы вместе стали смотреть вдоль Бургассе на город. Несколько сохранившихся на улице булыжников торчали из земли, как старые кривые зубы. Кое-где в тавернах еще горели лампы, и стекла в тех окнах были, словно инеем, покрыты грязью.
— Люблю сидеть здесь, дышать воздухом, — проронил Николай, — пока не взойдет солнце и моим глазам не станет больно. Осталось еще несколько минут. Потом я на весь день задерну шторы.
Я ничего не ответил, и тогда он осторожно поинтересовался:
— Ты припозднился или рано встал?
— Припозднился.
— Гуаданьи взял тебя с собой на прием?
Я кивнул. Две собаки вышли из темноты и стали рыться в островках гниющих отбросов. Так мы сидели еще несколько минуть, прежде чем я набрался храбрости и заговорил:
— Николай, помнишь, ты сказал мне, что любовь — это встреча двух половинок?
Николай пожал плечами. В слабом свете встающего солнца его опухшее лицо выглядело еще более мягким, как форма, наполненная жидким воском.
— Я так сказал? Наверное, я мог так сказать. За эти годы мне приходилось говорить и более глупые вещи, — произнес он, обращаясь к открытому окну. — В любом случае, это было бы слишком просто. Любовь — как встреча замка и ключа! Нет, Мозес. Любой человек, который скажет это, просто глупец. Я нашел свою вторую половинку много десятилетий назад, и посмотри, что я с ней сделал. Мне нужно было оставить его.