Колокола
Шрифт:
Мои крошечные руки вцепились в него, но двинуть ими я не мог.
— Отец! — завопил я.
Он бросил меня, как будто я был раскаленным углем.
Я лежал на земле и держался за голову, ожидая следующей атаки, но ее не последовало. Он стоял, замерев надо мной и выпучив глаза в изумлении.
Я не собирался оскорблять его. В Небельмате его называли отцом. Ничего другого я не имел в виду.
— Я не твой отец, — прошептал он.
Но я не услышал его слов. Я почувствовал, как задрожали его губы, как сжались его легкие, как затряслись руки и челюсть. И еще я понял: слово,
Отец? Я знал это слово: отцы держали своих детей на руках, когда тем было больно, и пороли их, когда те плохо себя вели. Позволяли им идти за собой, когда гнали коров на пастбище. Это было мне очень хорошо известно, но я никогда не думал, что это слово может что-то означать и для меня.
— Я не твой отец, — сказал он еще раз.
Отец подхватил меня. Поднял вверх на вытянутых руках, как приношение небесам.
— Ты должен замолчать, — сказал он.
И, хрюкнув, бросил меня с моста в ревущий Рейс.
V
Смотрел ли он, как поглотила меня стремнина? Или отвернулся, чтобы уберечь глаза свои от сотворенного им греха? Знаю только — он не осмелился убедиться, что сын его действительно мертв. Не пошел вниз по реке, чтобы увидеть, как вода смывает с меня лохмотья и петлю, как верчусь я и захлебываюсь, как одно течение тянет меня под воду, а другое выталкивает наверх. Он не стал смотреть, как силы покидают меня, как светлая вода превращается в темную и я начинаю тонуть. Он не стал смотреть, как мой труп уйдет под воду, когда легкие наполнятся водой. Он не раскаялся и не попытался спасти меня.
Но он не один находился тем утром на дороге Ури. Когда я очнулся и лежал с закрытыми глазами, раздались голоса.
— Нет, отойди. Я бы не трогал его больше.
Первый голос был высоким и сдавленным, как будто звучал сквозь сжатые губы, зато второй голос был низким и теплым:
— Не беспокойся. Он хорошо отмылся.
— Такой тощий, — произнес первый голос. — Одни кости. У него, должно быть, какая-то болезнь. Слышишь, как он кашляет?
— Он половину реки выпил. А кожа да кости — дело здесь обычное. Что в горах есть? Только траву да грязь.
Острые камни врезались в мою голую спину. Хоть солнце и пригревало, но влажный берег реки был холодным, как лед. Я снова закашлялся, извергнув из себя воду, а потом еще изрядное ее количество, открыл глаза и увидел двух мужчин, склонившихся надо мной. Посмотрел на одного, потом на другого, и первая моя мысль была о том, что Господь никогда не создавал двух людей, столь непохожих друг на друга.
Один — красавец великан, с нимбом светлых волос и седой бородой, с неизменной улыбкой на лице. Другой — ростом поменьше, бледный. Он все время кусал губы. Ломал в отчаянии грязные руки. Оба были одеты в длинные черные туники, подпоясанные кожаными ремнями. Туника великана была мокрой, потому что именно он спас меня, вытащив из реки, а потом колотил и тряс, пока я не пришел в себя.
— Се Моисей, по Нилу плывущий [4] , — сказал великан, и улыбка его была теплой, как солнце. Он протянул мне громадную руку: — Приди
Я отпрянул от протянутой руки, страшась любого прикосновения, кроме материнского. А человек, который был меньше ростом, резко ударил великана по руке, отбросив ее в сторону.
— Я же сказал: не следует его трогать, — пробормотал он.
— Он просто маленький мальчик, — сказал великан.
4
Библия, Ветхий Завет, Исход, 2.
После чего склонился надо мной и сжал ладонями мои ребра, надавив большими пальцами мне на сердце. Его руки были теплыми и мягкими, и все-таки каждая мышца в моем теле напряглась. Он поднял меня на вытянутых руках, рассматривая, как козопас мог бы рассматривать козленка. Я был совершенно голый и чисто вымытый рекой.
— Как тебя зовут?
Я не ответил. На самом деле я и не мог ответить: деревенские обычно называли меня «этот мальчишка Фробен» или «дурочкин ребенок». Я оставался недвижим, надеясь, что он опустит меня на землюи я смогу убежать и найти свою мать.
Он пожал плечами:
— Ну что ж, Мозес — вполне подходящее имя для мальчика, плывущего по реке. Меня зовут Николай. А вот этого волка зовут Ремус. Монахи мы [5] .
Я перевел взгляд с одного на другого, пытаясь понять значение этого слова. Монахи?Я не видел ничего, что могло бы объединять этих двоих, кроме длинных туник.
— Хорошо, — сказал Ремус раздраженно, сморщив лицо, как от неприятного запаха. — Он живой. Пусть идет своей дорогой.
5
Обыгрывается легенда о Ромуле и Реме, легендарных братьях — основателях Рима. По преданию, будучи детьми весталки Реи Сильвии и бога Марса, они стали жертвами борьбы за царский престол и сразу после рождения были брошены в корзине в реку, но, избежав смерти, были вскормлены волчицей.
— Нет! — закричал великан. — Неужели ты столь бессердечен?
Он резко прижал меня к своей груди. От его Промокшей шерстяной туники у меня зачесалось все тело, от головы до пят, а в моем ухе гулко билось его сердце.
— Ты выполнил свой долг — спас ему жизнь, — сказал Ремус.
Николай содрогнулся от возмущения:
— Ремус, но ведь кто-то бросил его в эту реку!
— Ты этого не знаешь. Может быть, он сам упал.
— Ты упал в воду? — спросил меня великан.
Я ничего не ответил — сказать по правде, я не услышал вопроса, поскольку был зачарован биением его сердца, которое стучало сильнее и медленнее, чем сердце моей матери. Как сердце быка.
— Ну же, — настаивал Николай. — Мне ты можешь сказать. Кто тебя туда бросил?
Я закрыл глаза. Мое сердце стало биться медленнее, подстраиваясь под мерное биение сердца великана. Мышцы расслабились, и я, сам того не желая, растаял в его руках.
— Это неважно, — сказал Ремус. — Он, скорее всего, соврет нам. Смотри за своим кошельком.