Колодезь
Шрифт:
О многом думалось, покуда скорбел кровавой раной. Пропали злоба и обида. Господь судья ворюге Кутумову, господь судья и неверной Анюте. Не хотелось искать правды, хотелось уйти в скиты, а ещё лучше — на заимку к деду Богдану. Вспоминался предсмертный Игнашкин шёпот о колодезе с певучим чигирём. Добраться бы в Вологду, поселиться при деде, ни о чём не думая, вращать ворот, а полученные монетки тратить на добрые дела, замаливая былые прегрешения. Вот только встать от болезни и уковылять на север. А война, и справедливость, и казацкая правда — гори они ярким пламенем!
Не
Недаром говорится — благими намерениями вымощена дорога в ад. Семён ещё от раны не вполне оправился, как прибежал посыльный от атамана и велел явиться в архиепископские палаты. Разин, разодетый в пух и прах, восседал в трапезной, выслушивая доклады и отдавая приказания. Фёдор Шелудяк и Василий Ус, недавно назначенный городовым начальником, расположились чуть позади. Увидав Семёна, Разин бодро вскочил, размашисто хлопнул гостя по плечу, отчего больно отдалось в незажившей ране, спросил о здоровье. — Ничего здоровье, — отвечал Семён. — Господь покуда грехам терпит.
— Вот и славно! — пророкотал атаман, усаживаясь. — Я ведь тебя зачем позвал… Приглянулся ты мне. И как воевал — помню, и как торговал. Что пуля тебя достала — не горюй, среди вас один я от пули заговорённый. Над пушкарями тебя поставить — цены бы не было. И в рукопашной тебе равных не много найдётся. А всего ценней, что языки ты знаешь и всякому бусурманскому вежеству обучен. Вот и решил я тебя послать с прелестными грамотами к башкирским нойонам. Что между нами прежде было, то быльём поросло, а теперь я хочу с башкирами замириться да поднять их на бояр. Пусть бы дорогу с Казани и Саратова перекрыли и Уральскую украину от России отрезали. Для такого дела лучше тебя, Семён, никого не сыскать.
Вот и ушёл в скиты, вот и покаялся!
— Не поеду, — упрямо сказал Семён.
— Чего так? — наливаясь гневом, спросил атаман.
— Мне и ехать не на чем, покуда на море с тобой плавал, у меня лошадь свели. Купцу Кутумову оставил Воронка на сохранение, а теперь купец не признаётся, говорит, не было того, у него, мол, и вовсе табунов не бывало. А сам просто отогнал коней в степь — ищи их там. Я сарынь расспрашивал, говорят — куда-то на монастырские угодья кони отогнаны, на острова, где илым.
— Кутумов, значит?… Вот он как за мою ласку платит, сучий потрох!… — бешеным шёпотом прошипел атаман. — Добро ему… Ну-ка, Василий Родионыч, — повернулся он к Усу, — покажи нам, каков из тебя градской голова. Лёвку Кутумова к ответу представь, а первей всего о лошадках позаботься. И чтоб вот ему — коня в целости вернули.
Ус согласно кивнул головой и, не сказав ни единого слова, вышел из архиепископских палат.
— Теперь поедешь?
— Воронка найдут — поеду, — произнёс Семён нехотя.
— Людей тебе сколько с собой дать? — спросил Разин.
— А нисколько. Один справлюсь. Вспомни, Степан Тимофеевич, как позатем летом твои люди башкир побивали, небось и башкиры того не запамятовали. Туда сейчас казакам ехать — только смерти искать. Порежут их там.
— А одного тебя, значит, не порежут?
— Одного не тронут, — Семён усмехнулся мрачновато, — у меня к ним
— Ну давай, — согласился атаман. — Как раз к завтрему новый городничий тебе твоего вороного представить должен. Вот тогда и поговорим.
Наутро, выйдя из монастырской гостевой кельи, куда он самовольно определился на постой, Семён увидал оборванного татарчонка, держащего в поводу Воронка. Обмануться было невозможно, да и сам конь признал хозяина, заржал радостно, потянулся к ладони губами, выпрашивая хлеба. Семён потрепал коня по гриве.
— Ну что, баловник, не давши слова — крепись… Значит, едем к башкирам?
Семён споро переоделся, собрал немудрящие пожитки и направился к митрополичьим палатам, где основался батька. Разин как раз готовился к ежедневному выходу в город. Увидав подскакавшего Семёна, он изумлённо присвистнул. На Семёне красовался тёплый киндячный халат, юфтяные сапоги с порыжелыми от конских боков голенищами, и лишь на макушке хитро наверчена дорогая чалма зелёного шёлка, сорванная некогда с головы дворцового муллы под городом Ряшем. Прочий цветной наряд знатного паломника был уложен в тороки, привязанные к седлу. Драгоценная сабля скрывала своё достоинство под потёртыми дешёвенькими ножнами, однако выглядела достаточно внушительно, чтобы отпугнуть проезжего любителя чужих пожитков.
— Салям алейкум, — произнёс Семён, спрыгивая на землю.
— Алейкум ас-салям, — ответил Разин, не опуская удивлённых бровей. — А ты, брат, часом, не настоящий ли татарин?
— Как можно… — усмехнулся Семён. — Какой же я татарин? Я пуштун.
— Значит, одним словом думаешь уговорить юртовщиков? — Разин наклонил упрямую голову, вглядываясь в Семёнове лицо.
— Иншалла, — Семён пожал плечами. — Хотя и деньжат не мешало бы иметь.
— Сколько? — с небрежной щедростью спросил атаман.
— Горстку золота на подкуп, горстку серебра на прожитьё, да горстку медяков для милостыни.
— Чего ж милостыню-то медными деньгами? Я так золотом нищих дарю.
— А чтобы никто не завидовал и грабить не пытался.
— Хитёр бобёр! — Разин отвязал кошель, из которого на улицах Астрахани раскидывал персидские монеты, протянул его Семёну. — Ты уж не взыщи, но меди у меня не водится. Сам добывай.
— Добуду. Тут один чагат втайне меной промышляет, так у него узбекские пулы есть. У него и разживусь.
— Добро. А грамоты тебе, значит, никакой не надо?
— Как-нибудь сам с божьей помощью справлюсь, — отказался Семён. — Аллах акбар.
— Воистину акбар, — усмехнулся атаман. — Ну, с богом. Жду вестей.
Ранним утром Семён покинул Астрахань, направляясь по дороге к Кобыльим озёрам. Ехал молча и понуро. Не хотелось ехать никуда, а всего менее — в сторону Яицкого городка. Зарубцевалась рана, зачерствела душа. Семён вполне созрел для войны… а кого, с кем — о том пусть атаман думает. Семёново дело — башкир поднять, перекрыть дорогу с Вятки на Казань и Верхотурье, отрезать украинные города от России, чтобы ни оттуда Москве помощь не подошла, ни туда никто не пробрался.