Колен Лантье
Шрифт:
«Так-то, голубчики! Вы затеваете заговор против короля и церкви! Готье Маллере сумеет подрезать вам крылья, а кое-что перепадёт на этом деле и мне».
Парижское восстание, которое привело к власти Этьена Марселя, казалось Жоно событием временного значения. Скоро вернётся дофин со своим войском, и все эти горожане будут болтаться на Гревской площади в пеньковых воротниках. А пока Готье Маллере олицетворял для него власть короля.
Несмотря на ранний час, сторож решил немедленно отправиться в Пти-Шатле. В виноградниках у церкви
«Старый пачкун, твой нечестивый сынок заставит тебя поплакать кровавыми слезами!»
На улице Святого Якова какой-то всадник забрызгал Жоно грязью. Сторож погрозил ему вслед кулаком. Сегодня он не пробирался вдоль стен, как обычно, а гордо шагал посреди мостовой.
Готье Маллере обливался холодной водой, когда слуга доложил, что пришёл церковный сторож Жоно и хочет сообщить ему что-то важное.
– Пусть этот хромоногий катится ко всем чертям! Вечно он мелет всякий вздор, как старая сплетница.
Слуга исчез, а капитан, облегчив душу ругательствами, снова обдал лицо и грудь холодной водой. Дверь опять тихо отворилась.
– Мессир, – сказал слуга, – сторож настаивает, чтобы вы его приняли. Он говорит, будто в башне прячется какой-то беглый преступник и произносит кощунственные речи.
Готье Маллере чуть было снова не задохся от гнева, но при последних словах насторожился. Ведь от церкви Святого Северина рукой подать до харчевни – их разделял лишь чей-то забор.
– Пусть он войдёт, да поживее!
Жоно, не переставая теребить в руках шапку из крысиных шкурок, пересказал всю сцену, свидетелем которой ему довелось стать. Он не упустил ни одной мелочи.
– Мне кажется, мессир, что наше правосудие должно всей своей силой обрушиться на этих еретиков. Я только скромный слуга бога и короля.
Но Готье Маллере уже не слушал его. Круглое, как шар, лицо вояки оживилось. Сердце его наполнилось радостью. Громовым голосом он позвал слугу, велел ему бежать на улицу Головорезов и немедленно при вести Перрена Рыжего. Он шагал взад и вперёд пс комнате, от удовольствия потирая руки и бормоча какие-то неясные слова.
– А что за люди разговаривали с этим подлым вилланом? – спросил он.
– Мужчина мне незнаком, мессир, а мальчишка – это сын Франсуа Лантье, живописца вывесок с улицы Писцов.
– Так ты говоришь – Лантье? Верно, тот озорник, что стреляет из лука, как Аполлон. Когда король вернётся в наш славный город, для трупов не хватит рвов у Пти-Шатле, а торговцы рогожей разбогатеют. Досадно, что мальчишка спутался с негодяями. Я с удовольствием взял бы к себе такого ловкого стрелка. Но что тебе ещё нужно? Чего ты стоишь как пень?
Жоно опустил хитрые глаза.
– Ничего, ровно ничего, мессир. Просто я слышал, что офицеры короля иногда награждают за такие
– Ты ведь знаешь, что дофин в Компьене, наглый попрошайка. Хватит с тебя и моего благословения!
И он вытолкал Жоно за плечи, приказав ему держать язык за зубами.
– Запомни, что я тебе сказал, а не то составишь компанию воронам в хорошо тебе известном месте.
Жоно поспешно перекрестился.
– Я ваш слуга, мессир, покорный и благодарный слуга.
Он быстро покинул сырые и мрачные стены Пти-Шатле, даже не взглянув на прорезанные вровень с землёй пыльные тюремные оконца, за которыми, как гласила молва, люди гнили по двадцать пять лет в заточении.
Небо над Сеной уже не казалось ему таким голубым, а воздух – таким лёгким. И он жаждал поскорее очутиться вновь под сводами церкви Святого Северина, в тиши ризницы, пропитанной запахом ладана и свечей.
Глава седьмая
Готье Маллере был не из тех людей, кто откладывает дела в долгий ящик. Около четырёх часов дня он через расселину в ограде тихонько пробрался на кладбище при церкви Святого Северина. В каморке Жоно его ждал Перрен Рыжий со своими двумя приспешниками – Массе Перреном и Жаном Кузеном.
Когда утром капитан вызвал Перрена Рыжего, он спросил, что представляют собой его помощники, и лучник, всегда обращавшийся к ним в трудных случаях, когда затевалось какое-нибудь тёмное дело, ответил:
– Они самые отъявленные и матёрые злодеи во всём Париже. Не быть мне в раю, если это не так!
Впрочем, достаточно было посмотреть на их рожи, чтобы воздать должное проницательности Рыжего, и капитан, которому приходилось сталкиваться в Париже со всякими подонками, готовыми за небольшое вознаграждение укокошить своего ближнего, читал это на их лицах, как в открытой книге.
Прочистив горло, Готье повелительным жестом указал Жоно на дверь, а сам подошёл к наёмным убийцам.
– Так вот, молодчики, вам посчастливилось уйти из рук палача. Если бы не доброе отношение к вам Перрена Рыжего из королевской стражи, вороны и грачи давно бы очистили от мяса ваши кости. Знаете вы это, бродяги?
Оба негодяя с удручённым видом опустили головы и разом ответили:
– Нам это известно, монсеньёр.
– Хорошо! Похоже на то, что вы раскаиваетесь, – сказал Готье. – А чтоб это доказать, вы должны убить человека, от которого вчера удирали, как монахи от бродячих псов. Не так ли, Рыжий?
– Это так же верно, мессир, как то, что на моём лбу ещё горит ссадина от вчерашней стычки.
Капитан с такой силой ударил себя в грудь, широкую, как у быка, что задрожали стены.
– Итак, мошенники, сейчас мы отправимся вместе, и, если кто-нибудь из вас струсит и вздумает бежать, я его тут же на месте в порошок изотру.
Массе Перрен и Жан Кузен в смущении ковыряли землю носками башмаков. Рыжий клялся, что его рука не дрогнет, а также ручался за храбрость своих помощников.