Колечко с бирюзой

Мельникова Ирина Александровна

Игорь осторожно раздвинул языком ее зубы, проник в ее рот, и два дыхания слились в одно, сердца забились в унисон, а дрожь нетерпения стала их общей дрожью. Но тут порыв ветра вновь разметал оконные шторы и, ворвавшись в палату, резко захлопнул незакрепленную створку окна. От удара задребезжали стекла, и Наташа испуганно отпрянула от Игоря.

— О, мама миа! — прошептала девушка. — Мы с тобой сошли с ума! Двери не заперты, а вдруг дежурный врач заглянет? — Она торопливо поправила одежду, пригладила волосы и спустила ноги с кровати.

Опершись на локоть, Игорь хмуро наблюдал

за ней.

— Постой, не уходи, останься со мной до утра!

— Не дури, Игорь! Эта ночь не последняя, а тебе еще следует поберечься…

Глава 16

В воскресенье вечером позвонил Петр и предупредил, что заедет за ней во вторник после обеда. Он уже приглядел обручальные кольца, да и все остальное пора уже покупать. Талоны на платье и туфли они получили в сельсовете, когда подавали заявление.

Наташа всполошилась. Сказать ему по телефону, что у нее изменились планы, она, естественно, не могла. И так ее поведение слишком явно смахивало на предательство. Поэтому на все вопросы бывшего, но пока ни о чем не подозревающего жениха Наташа отвечала односложно, тем более что в ординаторской, где стоял телефон, хватало любопытных глаз и ушей. Но Петр даже из этих коротеньких и торопливых «да, нет» понял, что дело неладно, и забеспокоился:

— Что с тобой, Наташа? Не заболела, случайно? Может, сегодня за тобой приехать?

— Нет, нет, не приезжай, — испугалась девушка. Она уже настроилась на неприятный разговор во вторник. Кроме того, в понедельник Герасимов пообещал Игорю снять швы. А ей совсем не хотелось омрачать этот маленький праздник разговором с Петром.

…Лацкарт и Герасимов не переставали удивляться, сколь быстро идет на поправку их пациент. И дело, вероятно, не только в дорогих импортных лекарствах, индивидуальной палате и хорошем уходе.

Многое в жизни повидавшие и пережившие, приятели пришли к единому мнению: основной катализатор здесь — нешуточная влюбленность их подопечного в хорошенькую сиделку.

— Кажется, Яша, мы с тобой нечаянно выступили в роли свах, — проговорил Герасимов, раскуривая болгарскую сигаретку «Родопи». — Как думаешь, сладится у них?

— Не очень мне это нравится, — вздохнул Лацкарт. — У девочки жених есть. Как бы не наломала дров сгоряча. С тем-то ей будет спокойнее, а с Карташовым это вряд ли получится. Размах крыльев у него широкий, тщеславия и самомнения — не приведи Господь! Сломает девчонке жизнь, как пить дать, сломает! А мне ее жалко! Головенка у нее светлая, да и со временем станет настоящей красавицей…

— Нет, вы только посмотрите на этого мудреца! — воскликнул с досадой Семен Семенович и стукнул по столу кулаком. — А кто, скажите на милость, в сорок четвертом умыкнул невесту у командира полка и чуть в штрафбат по такому случаю не загремел? И я вслед за тобой, как свидетель и пособник! Или забыл уже?

Лацкарт рассмеялся:

— Не забыл. И как позднее он мне по роже врезал, помню. Вполне и пристрелить мог, только ординарец вмешался, пистолет у него из руки выбил…

— Слушай, Яшка, давай выпьем за то, что уже почти сорок лет в одном окопе небо коптим и за одно дело страдаем. —

Герасимов весело подмигнул своему начальнику и с видом опытного заговорщика прошептал: — У меня в столе полбутылки коньяка застоялось, как бы не скис, родимый! — Разлив по мензуркам коньяк, Герасимов вгляделся в янтарную жидкость. — Как у твоей Иришки глаза. Признаюсь, я ведь поначалу тоже был в нее влюблен. До сих пор помню, какой она была, когда я ее увидел в первый раз: беленькая, тоненькая, точь-в-точь Наталья. Вышла она из операционной, шатается от усталости, а тут опят орут: «Раненых привезли!» Аккурат это в январе было, в сорок третьем, под Сталинградом. Я только-только поступил в распоряжение их полевого госпиталя. И прямо с колес к столу, Иришке ассистировать. И надо было тебе через неделю в нашем госпитале нарисоваться!..

Герасимов залпом выпил коньяк. Лацкарт последовал его примеру, крякнул, отставил в сторону мензурку и тоже достал сигарету. Потом насмешливо посмотрел на друга:

— Почему же ты не решился отбить ее у командира, кто тебе мешал? — Лацкарт пожал в недоумении плечами. — Я до сих пор одного не пойму, почему Ирина за меня пошла, а не за полковника? Помнишь его? Еще тот орел был, а после войны, говорят, до генерала армии дослужился. А что я мог ей предложить? Да кроме шинели, черных кудрей и орлиного профиля, практически ничего! И помимо великой любви на всю жизнь — никаких грандиозных перспектив.

— Да любила она тебя, старый ты черт, неужели не понятно? И до сих пор любит! — Герасимов улыбнулся и вновь наполнил мензурки коньяком. — Давай, старик, выпьем за эту самую великую любовь.

— А я все-таки думаю с Ниной посоветоваться. — Лацкарт многозначительно посмотрел на Герасимова. — Она за ней приглядывает. Пусть по-матерински с девочкой поговорит, предупредит…

Герасимов с досадой махнул рукой:

— Твое дело, старая зануда, но я им завидую. Ты только посмотри на них, когда они друг на друга смотрят, ну точно два фонарика сияют!..

В понедельник Игорю сняли швы и уже в субботу разрешили самостоятельно передвигаться по палате, что доставляло ему несказанное удовольствие. Ковыляя на еще непослушных ногах по палате, он получил возможность незаметно подкрадываться к Наташе и обнимать ее всякий раз, когда они оставались одни. К тому же каждое объятие заканчивалось поцелуем. Сегодня ночью должна была исполниться самая сокровенная его мечта. Без всякого сомнения, Наташа тоже ждала этой ночи, все читалось в ее глазах, и от этих весьма приятных предчувствий его пульс учащался и бился почти в запредельном режиме.

Быстрые, легкие поцелуи не снимали напряжения, и радостное возбуждение в ожидании предстоящего он почти уже не мог контролировать.

В тихий час, когда жизнь в отделении замирает и исчезает опасность неожиданных визитеров, Игорь прошел за ширму. Наташа сидела к нему спиной, склонившись к столу и положив голову на руки. Он осторожно приблизился сзади, обхватил ладонями упругие холмики грудей, а губами коснулся шеи.

— Боже, какая сладкая! — пробормотал он, задыхаясь. Наташа охнула приглушенно, повернулась к нему, обняла.