Колдунья
Шрифт:
Ольга взглянула — и внутренне ужаснулась. Перед ее спутниками стояли стаканы, куда входила едва ли не целая бутылка — и такой же, пустой, разумеется, возвышался перед ее прибором.
Она тут же нашла великолепнейший предлог:
— Увы, милейший Василий Денисыч, пить из стакана мне решительно невозможно. Я, видите ли, проиграл пари… ну, подробности вам вряд ли интересны, но только целый год со дня проигрыша я обязан пить исключительно из бокалов… Осталось три месяца…
— Черт знает что за нравы у вас в провинции, — в сердцах сказал артиллерист. — Ну нельзя же заключать пари со столь садистическими условиями! Еще три месяца — только из бокалов? Застрелиться
— Ну-ну… — сказал Топорков, чье лицо вдруг озарилось триумфальной улыбкой. — Нет такой преграды, которую гусар не смог взять или по крайней мере обойти… Девочки, а ну-ка принесите полковничий бокальчик!
Сидевшая рядом с ним девица с хихиканьем выскочила за дверь и тут же вернулась, обеими руками держа перед собой… в общем-то, действительно сосуд, как две капли воды похожий на бокал, но имевший столь устрашающие размеры, что уж в него-то поместилась бы не полная бутылка, а полторы. Ольга мысленно ужаснулась, представив возможные последствия.
— Извольте-с, мой юный друг! — торжествующе сказал Топорков. — Вот вам прекрасный повод и букву договора соблюсти, и потешить душу. Или вы скажете, что это не бокал?
— Ну, отчего же… — осторожно произнесла Ольга. — Он имеет полное сходство с бокалом, однако размеры…
— К черту размеры! Главное — совершеннейшее сходство. Бокал это? Бокал! Так что…
— Василий Денисыч, — сказала Ольга решительно. — Вы, конечно, можете меня считать излишне щепетильным в вопросах чести, но я ничего не могу с собой поделать… Когда мы заключали пари, молчаливо подразумевался бокал нормальных размеров. Так что, тысяча извинений, но с ним я и останусь…
— Оставь, Васюк, в самом деле, — сказал артиллерист. — Наш корнет крайне серьезно относится к делам чести, а это стоит лишь поприветствовать…
— Ну, я-то хотел как лучше, — чуть обиженно пробасил Топорков. — Ладно, унесите…
— Из него что, кто-то пьет? — спросила Ольга.
— Еще бы, корнет! — фыркнул артиллерист. — Еще бы! Это — персональный бокал полковника Чевакинского, который все сосуды, имеющие несчастье оказаться меньше, решительно презирает, в руки не возьмет даже под угрозой смерти… Ваше здоровье!
Шампанское лилось рекой, гремели тосты, смеялись раскрасневшиеся девицы, артиллерист подхватил свою, с позволения сказать, даму и пустился отплясывать с ней мазурку без музыки, Топорков взялся рассказывать довольно смешную, признаться, но совершенно непристойную историю про гусарского вахмистра, оказавшегося на постое у женатого мельника… Веселились все, один только Алексей Сергеевич держался чуточку натянуто, временами поглядывая на Ольгу с каким-то странным выражением. Ага, догадалась она, развеселившись от слегка ударившего в голову шампанского, опасается, что «корнет» ненароком проговорится кузине, какое заведение они совместно посещали. Но если его заботят такие вещи, значит… Пора удвоить усилия и пришпорить интригу, вот что это значит.
Как она ни береглась, как ни пропускала тосты, притворяясь, что пьет наравне со всеми, совсем не пить или ограничиться парой глотков оказалось невозможно — Топорков, как ни был увлечен своей девицей, все же строго относился к своим опекунским обязанностям, как он их понимал, и частенько подливал Ольге, приговаривая:
— Настоящий гусар обязан истребить все шампанское на свете… или по крайней мере сделать
Как-то так само собой получилось, что Ольга оказалась в узком коридорчике — Луиза, похихикивая, вела ее под локоть, раскованно прижимаясь и играя бесстыжими глазами. Они оказались в небольшой комнатке, где клятая девица, не теряя времени, повисла у Ольги на шее и полезла целоваться, хихикая:
— Ой, господин корнет, а вы, я смотрю, и целоваться не умеете, как интересно… Как романтично… Не волнуйтесь, я вас быстренько обучу всем премудростям…
Бабушку свою поучи на плетне кукарекать, сердито подумала Ольга, решительно отстранила Луизу, нацелившуюся было расстегивать пуговицы ее доломана, села в кресло и сказала тоном, не допускающим возражений:
— Вот что… На людях я еще соблюдал, если можно так выразиться, приличия, но теперь изволь не приставать. У меня есть невеста, и я ее люблю по-настоящему, так что никогда… Ясно тебе?
На кукольном личике Луизы изобразилось искреннее изумление, она широко распахнула глаза.
— Но ведь одно другому не мешает? Знаете, сколько я повидала страстно влюбленных, счастливых молодоженов и прочих? Все к нам захаживают, а вы как думаете? Потому что одно дело — высокие чувства, а совсем другое — мужское веселье… — И она недвусмысленно нацелилась устроиться у Ольги на коленях.
— Э, нет! — Ольга решительно ее отстранила. — Мало ли как у вас в Питере принято. У нас, в провинции, нравы самые старомодные.
Луиза, по-кошачьи щурясь, шепнула ей на ухо:
— Вот и прекрасно. Давайте я вас чему-нибудь такому научу, что вам потом поможет невесту привести в совершеннейший восторг…
— Брысь! — прикрикнула Ольга уже сердито. Достала золотой империал и сунула в ладошку вившейся вокруг нее девице. — Получишь еще столько же, если не будешь приставать… и потом всем расскажешь, что господин корнет себя вел очень даже мужественно… Уяснила?
— Конечно, чего мудреного? — Луиза ловко спрятала монетку за лиф. — Дело житейское, я тут всякого насмотрелась, прихоти бывают самые разные… Но что же нам так-то сидеть, молча, как сычи? Хотите, господин корнет, я вам расскажу про свою злую судьбинушку и горькую участь, которая меня сюда загнала?
— Валяй, — сказала Ольга, откинувшись на спинку кресла. Хмель, к счастью, вроде бы понемногу выветривался.
В течение следующего получаса она выслушала пространную, невероятно душещипательную историю несчастной девицы, оказавшейся здесь не по своей развращенности, а исключительно по воле жестокого рока и коварства окружающих, ступившей на кривую стезю порока. Там был и злодей-соблазнитель, циничным образом воспользовавшийся неопытностью благонравной девицы, и суровые родители, не способные проявить сострадание к случайно оступившемуся дитяти, и завистники-интриганы, окончательно столкнувшие на кривую дорожку нуждавшееся в поддержке и сочувствии беззащитное существо. Словом, классический набор слезливых сцен, показывавших, что Луиза, безусловно, знакома с французскими авантюрными романами, откуда и черпала душещипательные сцены и замысловатые интриги — прямо-таки пригоршнями. Ольга не мешала ей увлеченно врать — все равно нужно было как-то скоротать время. Потом она еще долго выслушивала жалобы на чертову француженку мадам Изабо, тираншу, грабительницу и скопидомку. Напоследок решительно отвергла недвусмысленные намеки насчет того, что господину корнету неплохо было бы взять девицу на содержание, коли уж он намеревается вести в Санкт-Петербурге светский образ жизни.