Колдунья
Шрифт:
— Я, конечно… — Видно было, впрочем, что Топорков не в особенном восторге от просьбы, чего, как офицер и дворянин, старался не показать. — Он остановится у Вязинского?
— Не совсем… Пожалуй, нет, — сказала Ольга. — Юноша гордый и самолюбивый, не желает поселяться у богатого дальнего родственника… Он будет снимать домик на Васильевском.
— А можно ли узнать, он в статской службе? В военной? Или вообще не служит пока?
— Он — корнет Белавинского гусарского полка, — сказала Ольга торопливо.
Топорков моментально переменился, теперь на лице у него были искреннее любопытство
— Гусар? Ну, конечно, Белавинский гусарский — армейская кавалерия, да и расквартирован в жуткой дыре, где-то под Одессой, кажется… Но все равно, гусар есть гусар, это совершенно меняет дело! Каюсь, Ольга Ивановна, я поначалу испугался, что родственничек ваш из статских, а то и, не приведи господь, из студентов… Студентов я, признаться, опасаюсь, очень уж они своеобразны, нашему брату с ними тягостно — как пойдут рассуждать о высоких материях, в которых приличный гусар ничего не смыслит… Корнет, говорите? Белавинец? Ну, это совсем другое дело! Честью клянусь, что незамедлительно возьму юношу под пристальную опеку и не хуже отца родного помогу освоиться в Петербурге! За мной он будет, как за каменной стеной, не сомневайтесь!
— Милый Василий Денисович, я в вас и не сомневалась нисколечко… — сказала Ольга, а затем с искусством, присущим исключительно прекрасному полу, в несколько секунд сменила на лице полдюжины разнообразнейших выражений, от робости и смущения до умоляющей просьбы. — И еще одно… Мне бы очень хотелось, чтобы существование моего кузена и само его пребывание в Петербурге остались тайной для всех, в первую очередь для князя Вязинского. Иными словами, никто не должен связывать его со мной…
Внимательно посмотрев на нее, Топорков воскликнул с большим воодушевлением:
— Ах, вот как! Будьте покойны, Ольга Ивановна, гусары — народ сообразительный, и растолковывать дважды им не нужно… — он состроил ухарскую физиономию и подмигнул с глубокомысленным видом. — Совершеннейшая тайна! Ни одна живая душа… Можете на меня положиться!
Ольга обворожительно ему улыбнулась и отошла в глубь зала — увидела, что Бригадирша делает ей недвусмысленные знаки, прося подойти.
— Душа моя, — сказала старуха, кивая на свою соседку. — Вот тут Пелагея Саввишна хотела у тебя спросить…
Помянутая Пелагея Саввишна была особой крайне властного облика, с заметными черными усиками под носом и пронзительным взглядом, под которым всякий заранее чувствовал себя неловко, начиная за собой подозревать разнообразнейшие забытые прегрешения.
— Понимаете ли, милочка… — сказала старуха густым, почти мужским басом. — Я вот к вам приглядываюсь-приглядываюсь и все более убеждаюсь, что ошибки быть не может… Не удовлетворите ли любопытство?
— Извольте, — сказала Ольга выжидательно.
— Не расскажете ли, как к вам попали эти серьги и браслеты? Чем больше смотрю, тем яснее, что они — те самые…
Ольга нашлась моментально:
— Я их вчера приобрела в ювелирной лавке на Моховой. Знаете, одна из тех лавчонок, что служат еще и ломбардами… Хозяин, по-моему, совершеннейший прохвост, но камни, сдается мне, настоящие…
— Еще бы, — сказала Пелагея Саввишна. — Доподлинные персидские рубины. Второго такого гарнитура, пожалуй что, и нет, потому что француз
— Значит, вы их знаете?
— Ну еще бы, — пробасила старуха. — Мне ли их не знать, если батюшка мне их отдал в приданое за первым мужем, не к ночи будь помянут… Вы, милая, не огорчайтесь, вы, понятное дело, тут совершенно ни при чем, и я на драгоценности, не подумайте, не претендую. Зачем, коли вы их честно купили у мошенника-ювелира, а может, и не мошенника вовсе. Он-то тоже наверняка ни при чем. Слишком много лет прошло… Это, изволишь ли знать, мой первый муженек, когда окончательно запутался в картах да в векселях, прихватил все золотые безделушки, что в доме нашлись, а заодно и все мои драгоценности, да исчез так надежно, что последние сорок лет о нем не было ни слуху, ни духу. А теперь, вишь ты, всплыло кой-что… Интересно только, где все это время пролежало. Единственное, во что я не верю — что муженек, чтоб ему на том свете на мосту провалиться, жив-здоров и сам все это ростовщику продал. Во-первых, при его замашках и образе жизни ни за что бы не прожил сорок лет, а во-вторых, не стал бы драгоценности сии сорок лет беречь. За первым углом, наверное, и спустил, прощелыга…
Где пролежали все это время драгоценности, Ольга, конечно же, не собиралась рассказывать — ни к чему. Не колеблясь, вынула из ушей серьги, сняла браслеты и протянула суровой старухе.
— Возьмите, Пелагея Саввишна, и не спорьте. Мне они обошлись в сущий пустяк, а для вас это как-никак фамильное…
— Ох, да что ж ты, право, я ведь и не требую ничего такого… — отнекивалась старуха.
Правда, исключительно для виду: Ольга прекрасно рассмотрела, как загорелись у нее глаза, едва драгоценности оказались на ее сухой, сморщенной ладони, как глаза уставились в невозвратное прошлое, а лицо словно бы помолодело чуточку. И она вдруг поняла, что эта костлявая мужеподобная старуха, никаких сомнений, в молодости была очень красива…
— Ну, спасибо, душа моя, коли так, — сказала старуха, любуясь рубинами с отрешенной улыбкой. — Уважила великодушно… Считай, что я теперь твоя должница на всю оставшуюся жизнь… Хотя сколько мне осталось этой жизни, если подумать… Так что, если будут какие нужды, просьбы и неотложные дела, поторопись. Где найти графиню Закремскую, тебе всякий покажет…
Ольга посмотрела на нее с неподдельным интересом: оказывается, это и была легендарная графиня Закремская, звезда екатерининского царствования, причина несказанного множества дуэлей и сумасбродств…
И еще подумала, что впредь с драгоценностями из клада нужно обращаться осторожнее: поскольку все они, наперечет, достались закопавшему клад неправедным путем, могут случиться и более досадные неожиданности. Судя по всем приметам, клад был закопан давно, очень давно, но тем не менее…
…Когда они все уже сидели в карете, Бригадирша что-то принялась рассказывать про свою давнюю подругу, графиню Закремскую, уважаемую всеми императорами, вплоть до нынешнего. Ольга слушала плохо, она смотрела в другую сторону, на отъезжавшую карету камергера Вязинского.