Колдун
Шрифт:
Матушка Денера заметила все ухищрения девушки, но лишь улыбнулась. Эту Айрин она знала.
Не ту, что пришла к ней с больными глазами, готовая покаяться будто смиренная монашка. А такую - чихающую в молельне от острого и вязкого запаха ладана, глядящую на лики богов, будто находится с ними в преступном сговоре. Так словно потом они вчетвером пойдут в город пакостить, развешивая нижние портки на вывесках корчм.
Жрец дождался, пока на башне запоет колокол. Сестры выстроились на хорах. Звонкие голоса прорезали
– Не молись, раз не умеешь. Но моли.
– Говорила матушка Айрин, впервые вталкивая упрямицу в молельню.
– Моли о пощаде, о любви, о надежде, моли за меня и за своего колдуна. Моли. И тебе будет легче.
Айрин не знала молитв. Не верила в волю Божию.
С хоров, пронзительным криком рвалось пение.
Лики на фресках сочувственно смотрели на малочисленных прихожан. Горели свечи, совсем не чадя.
Тонкие, темные длинные свечи. Так не похожие на обычные.
– Моли о тех, о ком думаешь.
– Шепнула ей матушка, ласково поправляя сбившийся платок на волосах Айрин.
– Разве они ответят?
– одними губами спросила Айрин, смотря на фрески.
– Разве они существуют?
Кто знает...
Моли. Не молись, но моли.
Тонкие пальцы сплелись на груди, судорожно сжались...
... Если меня хоть кто-нибудь слышит... духи вы или призраки... те, кто принял смерть от моей руки... стоящие в том проклятом зале... химеры, которые когда-то были людьми... Лоренц Фарт...
На хорах повисла тишина.
...молодой маг, набросившийся на меня со спины... если меня кто-нибудь из вас слышит...
Одинокий чистый голос взлетел вверх.
...я не молю о прощении... ибо такое нельзя простить... но отпустите меня... дайте жить дальше... пустите... и простите...
К голосу один за другим с небольшим опозданием начали присоединятся другие. Из-за за сбивки слова мешались, так что понять, о чем поет хор было сложно. И все же Айрин понимала. Хор молился и благословлял. Хор плакал и ликовал. Хор верил, надеялся, просил, и ничего не ждал.
И Айрин плакала, уже не стыдясь своих слез, потому что в хоре ей мерещились голоса тех, кого она умоляла отпустить ее.
Выходя из молельни, она вопреки обычаям не развернулась, чтобы осенить себя треугольником, а просто пошла дальше. Жадно дыша, прогоняя смолистый храмовый дух из легких. Морозный зимний воздух обжигал, но казался упоительно сладким.
Во дворике перед молельней переговаривались прихожане, многие разбивались по парочкам и шли по своим делам.
– Дочка...
– услышала
– Дочка... Ты плакала в молельне. Плакала о смерти, не о жизни.
Айрин обернулась и дико уставилась на сухую, будто ветка, какого-то узловатого дерева, выбеленная морем и годами, женщину. Совсем не старую, но какую-то древнюю.
– Черно у тебя за душой дочка. Богиня мне сегодня наказала сюда прийти, встретить тебя.
Сумасшедшая поняла Айрин. Очередная рехнувшаяся на вере сестрица, слышащая голоса Богов.
– Не веришь ты мне, вижу. Но ты послушай, Сюшу. Старая Сюша с тобой повидаться пришла. На тебя посмотреть. Ты думаешь ты одна. Все тебя бросили. Так оно и есть. Права ты, хоть и верить в это не хочешь. За смерть молишь, о мертвых больше, чем о живых думаешь. Потому и одна. Мертвые тогда тебя простят, когда живые простят. Мертвым все равно. Слушай, старую Сюшу Богиня прислала. Слезы больше не лей. Хватит лить слезу. Сюшу слушай! Мертвые пусть молчат! О живых думай. Живые они в тебе нуждаются. Тому человеку больно, плохо, он тоже все о мертвых думает!
– Кому?
– выдавила из себя Айрин, с трудом глотая ком в горле.
– Покалечили его, побили ему судьбинушку. Вот и думай о нем. Помоги ему. Он на твоем пути стоит.
– Кто? Имя скажи!
– Сюша не знает... Сюшу Богиня предупредить послала, благословить. Не знает Сюша.
Сумасшедшая медленно побрела дальше, оставив Айрин стоять с открытым ртом. Девушка со стукам сомкнула челюсти, наблюдая как худая фигурка в лохмотьях ковыляет по храмовому двору.
Небо постепенно затягивало облаками. Пошел мелкий сухой снежок.
Айрин вернулась в трапезную, где уже разливали по мискам похлебку. Девушка нашла свободное место между двумя сестрами, поставила миску и пошла за куском хлеба и ложкой. Сестра на раздаче весело ей подмигнула, приветствуя.
Похлебку сварили из осенних кабачков, отрастивших толстую трудно пережевываемую шкуру. Сестры сплевывали ее и складывали около мисок, самые же отважные глотали целиком. Еще в похлебке плавал лук, морковь и репа. Айрин поймала на черенок длинную луковую соплю и брезгливо повесила ее на край тарелки. Сестра по соседству удивленно на нее покосилась - она только что со смаком всосала такую же.
– Хочешь?
– сердечно предложила Айрин. Монашка сморщила нос и фыркнула в ложку.
– Как хочешь.
– Девушка пожала плечами, складывая к одной вялой лучине другую.
А вот хлеб в храме пекли чудесный. Пекли в маленькой глиняной печке, сложенной прямо во дворе. Раньше Айрин всегда прихватывала домой краюху, оставляя в жертвенной миске рыночную стоимость хлеба.
Майорин смеялся, что она единственный человек, который честно обворовывает храм.