Кольцо Либмана
Шрифт:
Ира встала, одной рукой запахнула потуже воротник пальто и задумчиво начала глядеть на воду. У нее был профиль гречанки с античной вазы. Баржа, груженная лесом — его было так много, что спичек хватило бы на тысячу лет, — медленно проплыла мимо.
— Но господин Либман, — вдруг произнесла она с улыбкой, поворачивая в мою сторону лицо. — Может быть, вы хотите чаю?
«Чай?» Какое далекое, странное, домашнее слово. Чай. Когда я в последний раз пил чай? Когда? На похоронах Эвы? Нет, тогда был один только кофе. За день до гибели Миры?
— Ну так что?
— Sehr gerne, [47] —
И тогда мы медленно пошли в сторону Васильевского острова. За нами, потянувшись и встряхнувшись как следует всеми конечностями сразу, побежал терьер. Но на середине моста он вдруг передумал и, прихрамывая, потрусил в обратную сторону — я до сих пор чувствовал его зубы у себя на запястье. Мое сердце, гулко бьющееся в пустоте, пронзило острое сострадание.
20
47
С удовольствием (нем.).
Прошла очередная неделя бесплодных поисков, сколько еще недель у меня в запасе? Зима здесь в полном разгаре. Несколько дней я хожу в «крашеном кролике», меховой шапке, оставшейся от Ириного супруга, погибшего на море. Правильнее, впрочем, было бы сказать «в море» — Ирин муж служил техником на подводной лодке. Дрянная шапка несносно чешется, но при этом теплая как настоящая печка.
— Опускай уши вниз! — каждое утро кричит мне Ира, когда в надежде найти тот дом, в котором меня ограбили, я переступаю через порог и отправляюсь в поход по дымящимся как морозильник улицам. Где-то он все-таки должен стоять? Вот только где…
— Ты не привык к нашим русским морозам. Я не хочу, чтобы ты превратился в подснежник.
«Подснежники» — так здесь называют бедолаг, которые сваливаются где-нибудь в канаву, измученные водкой и морозом, и их запорошивает ночной снег. Трупы людей обнаруживают лишь весной, и в таких количествах, что их, похоже, можно в штабеля складывать. Но я-то уже несколько недель вынужден ходить трезвый как стеклышко. У нас едва хватает денег на самое необходимое: на хлеб, масло, сыр. О том, чтобы напиться водки и превратиться в подснежник, нечего и мечтать!
В тот вечер, когда Ира привела меня к себе, она устроила мне ужин с колбасой, щами из кислой капусты, угостила несколькими рюмками восхитительной лимонной водки, обо всем этом я вспоминаю порой с мучительной тоской. Когда я наелся, она сказала: «Боюсь, что я не смогу подавать вам все это — мы обращались тогда еще друг к другу на „вы“ — каждый день. По правде сказать, господин Либман, я бедна как церковная крыса».
Я схватил свой чемоданчик, вытряхнул все его содержимое на дощатый пол и сказал:
— Это все, что у меня есть. Вы понимаете, какую ношу вы на себя берете?
И с этими словами я сунул ей стодолларовую купюру, которая таинственным образом завалялась в кармане моего выходного костюма.
Зашипев как кошка, она с возмущением отказалась от денег, с тех пор эта проклятая купюра нигде мне больше не попадалась.
— Ни о чем не беспокойтесь, — прошептала она и начала носить куда-то одеяла, простыни и подушки. — Ничего, справимся!
До
Позавчера мне показалось, что наконец-то я нашел дом, где засели бандиты. Но со мной опять сыграли злую шутку; от этого просто можно заболеть!
Примерно около пяти я, возвращаясь по снегу домой, проходил мимо церквушки за железной оградой, перед которой столпились нищие старики и старухи. В синих сумерках они сидели на картонках, сбившись в кучу, и выпускали как кони ноздрями пар. Я плохо переношу такие картины; нацепив солнечные очки, я хотел побыстрее пройти мимо, как вдруг меня окликнул скрипучий женский голос: «Здрастприте!» Я на четверть обернулся.
Женщина лет семидесяти, с волосами седыми как пепел, но все еще стройная, с фигурой, как у уличной проститутки, небрежно прислонилась к фонарному столбу. В руках она держала банку из-под овощных консервов с наклейкой, изображавшей белобородого святого. Нищенка была слепая, даже зрачков у нее не осталось. Глаза полностью заросли пленкой. Тем не менее она дразнила меня улыбкой, словно каким-то неведомым образом узнавая. Слепая! Я быстро опустил ей в банку монетку и прибавил шаг, вдруг вслед мне донеслось: «Danke sch"on Boebi, danke mein Lieber!» [48] Буби, домашняя кличка моего отца…! Ну, братцы, это уж…
48
Большое спасибо, Буби, большое спасибо, милый! (нем.)
Я шмыгнул на боковую улицу, там среди сугробов из почерневшего снега была проложена траншея. Я пробрался по ней, и только было хотел шмыгнуть в переулок, как, потеряв равновесие, плюхнулся на землю прямо под колеса проезжавшей «волги». Русский водитель за рулем открыл окошко, выплюнул мне в лицо горячую мокроту и укатил. Поднявшись на ноги и глядя вверх, я разглядел фасад дома с замерзшими сосульками и… Я уверен… Конечно, это он! Эти захламленные балкончики, эта дверь — конечно, это здесь! Здесь я вышел в тот вечер из такси, здесь меня ограбили, забрали Эвино обручальное кольцо. Сто процентов!
Наступая на стиральные доски из застывшего снега, я кое-как доковылял через двор до двери парадного. Перед входом, согнувшись, сидел на кухонной табуретке, некий тип с головой, как клубника. Он был укутан в несколько слоев лохмотьев. Расположившаяся у его ног овчарка дышала открытой пастью.
— Kuda? — пролаял тип.
Собака уставилась на меня налитым кровью глазом.
— Туманова, — сказал я. — Соня Туманова.
Мужик, откашлявшись, встал и вместе с собакой на цепи скрылся за дверью. Стальная дверь захлопнулась за ними, словно сейф. Через несколько минут он вернулся в сопровождении черноволосого молодого человека с красивой стрижкой и золотой цепочкой на шее.