Кольцо Либмана

Ватердринкер Питер

18

В силу разных причин я сел на поезд обратно в Санкт-Петербург не вечером, а лишь на следующее утро. Когда, чуть живой, я ввалился в холл гостиницы «Октябрьская», я чуть не столкнулся с Иваном Ивановичем. Он поманил меня в свой закуток за стойкой администрации, у меня даже не было времени снять плащ, как полагается приличным людям.

— Господин Либман, — обратился он ко мне. — Как ваши дела?

— Хорошо, — ответил я.

— К сожалению, не могу похвастаться

тем же, — сообщил он жидким фальцетом. — Вы ведь знаете, что творится в Москве?

Я расстегнул плащ и сказал, что политика перестала меня интересовать уже давно и что…

— Завидую вам, завидую. — Он измученно покачал головой.

Подобной роскоши он не мог себе позволить. По его словам, ситуация складывалась катастрофическая. У него, директора гостиницы, на тот момент полностью отсутствовали наличные средства. «Вы можете это себе представить? Мы почти обанкротились». И затем он выкинул свой мерзкий фортель. Я до сих пор не могу говорить об этом спокойно. Сорвав с переносицы свои нелепые очки, он стал протирать галстуком стекла, продолжая гипнотизировать меня туманным взором.

— Ситуация вынуждает нас, — продолжил он свой монолог, — несколько пересмотреть, так сказать, условия, на которых вы пользуетесь нашим гостеприимством, в связи с кризисом… Итак… пересмотреть… иначе говоря, несколько их модифицировать. На сколько мы с вами договаривались?

— Пятьдесят долларов в сутки, — ответил я.

— Ну, скажем… — администратор пощелкал языком, — отныне я удваиваю цену. Иными словами: сто долларов в сутки, потому что кризис коснулся нас всех. Как вас, так и нас.

Он снова надел очки и с любопытством посмотрел на меня.

— Я уже подготовил для вас расчет суммы, которую вы на сегодняшний день нам должны. Это решение обратного действия.

Сумма, которую он нацарапал на бумажке, почти вдвое превосходила наличные, что еще оставались у меня под подушкой.

— Так не делается, — начал протестовать я, возвращая ему бумажку.

Я пытался убедить его, что он может поднимать цену лишь на последующие дни. Иначе я бы нашел себе какое-нибудь иное пристанище. Поднимать плату за прошедшие дни противозаконно. В цивилизованных странах такое почти нигде не практикуется.

— А кто сказал, что Россия — цивилизованная страна? — в его повадке появилось что-то кошачье. — Ну зачем вы капризничаете? Я ведь пошел вам навстречу с визой? Проблема была решена элегантно, не так ли? Или вы не согласны? Только вот… — тут он зловеще захихикал, — с той же элегантностью я могу поставить сверху «Аннулируется». Да, у нас всякое возможно. Америка славится своей репутацией, в то время как Россия — страна безграничных возможностей. — Он снова захихикал. — Ну-c, будем платить?

Я сидел перед ним на стуле, зажав коленями руки. Он взял меня в клещи. Я весь вспотел. Он это учуял и знал,

что я тоже об этом знаю.

— У меня осталось три тысячи долларов, — пробормотал я.

Он просил почти вдвое больше. У меня просто не было таких денег.

— Ну, ну, ну, — занукал Иван Иванович, доставая еще какую-то бумагу.

Оказалось, что это копия таможенной декларации, которую я заполнял в аэропорту. Как она к нему попала? Может быть, владельцы гостиниц, кафе и ресторанов все здесь контролируют? Графа декларации, заверенная штампом, сообщала, что я ввез в страну восемь тысяч долларов. Уф! Восемь тысяч баксов. «Ну, и куда вы дели эти деньги? Уж, наверное, не все до конца потратили на женщин?» Его глаза сияли триумфом.

— Сегодня 3 октября, — продолжал он, приблизившись к конторскому шкафу и доставая из него деревянную линейку. Он слегка согнул ее одной рукой и, улыбаясь, постучал ею по ладони другой, после чего положил линейку назад.

— Назначим дату, скажем, 7 октября. В этот день вы принесете мне всю сумму. Господин Либман, что с вами? Не забудьте свой полиэтиленовый пакет!

Он во второй раз загнал меня в капкан. Я поднялся на лифте и проследовал по коридорам к Ире — та сидела за своим столом, накинув на плечи шерстяной платок.

— Какой вы бледный! — проговорила она, вручая мне ключ. — Приготовить для вас чай?

— Нет, не надо чаю, — ответил я. — От чая мне совсем плохо.

В номере я бросился к постели и трижды пересчитал содержимое конверта, хранившегося у меня под подушкой. Денег в нем оказалось еще меньше, чем я думал. Ровно 1903 доллара, тютелька в тютельку. Год рождения моего отца. Я кинулся на поиски портмоне. Где моя кредитная карточка? Куда я задевал голубую карточку Почтового банка? Ах, она в моей аптечке!

Вскоре я уже мчался по Невскому проспекту в сторону отеля «Европа». Портье в ярко-красном мундире с печной трубой из черного бархата на голове вскинул вверх руку и что-то пробормотал. Когда я забормотал по-немецки, он, сделав в мою сторону легкий поклон, мгновенно меня пропустил. Наконец-то! Банк был открыт. И даже очереди не было.

— Я бы хотел снять со счета пять тысяч долларов, — обратился я к девушке в стеклянном окошке, в это время пилочкой подправлявшей на руках маникюр.

— Американских?

— Американских, — подтвердил я.

Я заполнил небольшой бланк. Ее улыбка мне понравилась. Она куда-то позвонила и, пощебетав чуть-чуть по-английски, сообщила:

— Мистер, ваша карточка заблокирована. Она недействительна.

С этими словами и кислой улыбкой девица вернула мне назад карточку в стеклянном лотке.

— Заблокирована? — сердито переспросил я. — Но ведь у меня неограниченный лимит. У меня собственный дом, полностью свободный от ипотеки. Что за чепуху вы несете?