Кольцо богини
Шрифт:
Вот уже показалась вдали маленькая темная точка. Александр вздохнул было с облегчением, но уже в следующий миг понял, что радоваться рано.
К группе «освобождаемых» решительным шагом направился Федька Шниф — блатной, из «деловых». Когда-то в юности Федька был учеником слесаря, а теперь считался знатным взломщиком, «шнифером», от чего и получил свою кличку. На Соловки попал, по собственному признанию, за то, что «кассу подломил в потребкооперации», и, кажется, даже гордился своими подвигами. Совершенно очевидно было, что, выйдя на свободу, сразу же возьмется за старое (да и сам он этого ничуть
В лагере Федька, несмотря на молодость, пользовался немалым авторитетом среди заключенных, и при любых недоразумениях, даже когда вспыхивали драки, слово его было веским, а иногда и решающим.
А сейчас появление его не предвещало ничего хорошего. Не такой был человек Федька, чтобы явиться только ради того, чтоб счастливого пути пожелать!
Конвойный было преградил ему путь:
— Отойди, не положено!
Федька только улыбнулся ему, как своему, и легко отодвинул в сторону:
— Прости, браток, мне только на два слова!
И конвойный — молодой солдатик с простоватой веснушчатой физиономией — не возмутился такой фамильярностью. Федька хоть и заключенный, а власть его в лагере, пожалуй, не меньше будет…
Когда Александр понял, что Шниф направляется именно к нему, он почувствовал, как по спине потекла струйка пота. Что ему нужно? А Федька уже решительно взял его под локоть и отвел в сторону. Александр пытался высвободиться, показывая на море, где вот-вот должен был появиться долгожданный пароход, но Шниф только улыбался:
— Ничего-ничего, я долго базлать не буду! Успеешь еще.
Он протянул ему папиросу:
— Покурим?
Александр понимал, что лучше бы отказаться, но пальцы сами потянулись, и вот уже дым прошел по горлу, и голова закружилась с непривычки…
— Ну что? На свободу?
В голосе у Федьки звучало опасное веселье… И пожалуй, зависть. Ты-то, мол, уйдешь, а я останусь.
— Хорошо-о… — протянул он. — За нас всех на воле погуляешь. Ты ведь никакой не Колесников! — Он говорил вполне спокойно, даже дружелюбно, и всегдашняя обманчиво-простодушная, даже дурашливая улыбка не сходила с широкого веснушчатого лица.
Александр почувствовал, как сердце его разом ухнуло в пятки. Неужели? Неужели все — зря, и вот сейчас, за миг до свободы, рухнет? Мысли лихорадочно скакали в голове, обгоняя друг друга. Что делать? Бежать? Но некуда. Мелькнула даже совершенно сумасшедшая мысль — схватить за горло, придушить, заставить замолчать? Глупо. Шниф и так сильнее и ловчее его, не истрепан голодом, болезнью и тяжелой работой, мускулы бугрятся под коротким щегольским бушлатом из шинельного сукна, щеки налиты здоровым румянцем. Даже в лучшие времена исход их схватки был бы более чем сомнителен, а сейчас, когда его ветром качает, — тем более.
Федька, кажется, заметил его страх, широко ухмыльнулся и покровительственно похлопал по плечу:
— Ну вот, а еще глухим прикидывался! Да не бойся, не выдам. Мусорам стучать западло. Сам этих комчиков терпеть ненавижу…
Он рассмеялся как-то очень заразительно, совсем по-детски.
— А ловок оказался, даже не скажешь, что интеллигент! Нам бы такого башковитого — так не сидел бы я тут.
Отсмеявшись,
— Ты вот что — мамаше моей письмишко отвези. Не этим же псам доверять! Отдашь в собственные руки, поклон передай, скажи, мол, жив, вернусь скоро. У меня, брат, такая мамаша…
Он замолчал ненадолго, покачал головой, чуть улыбаясь своим мыслям, и на секунду показался почти ребенком. Видно, вспоминал что-то хорошее… Александр наблюдал за ним с удивлением. Так странно было думать, что и у вора, уголовника, оказывается, где-то есть мать, и он ее любит, привязан к ней, беспокоится!
— И смотри мне — если что, так ты ведь беглый! — Словно устыдившись короткой вспышки сентиментальности, Федька заговорил жестко, отрывисто, и в прищуренных глазах загорелись опасные огоньки. — Надо будет — под землей найду!
Этот, пожалуй, найдет, подумал про себя Александр.
— Ну, бывай здоров! — Он небрежно протянул ему руку. — Не кашляй! Письмо не потеряй.
Александр кивнул и молча спрятал конверт за голенище сапога. Говорить он не мог — шершавый комок стоял в горле. Он подхватил свой тощий мешок и почти побежал к причалу — туда, где уже пришвартовался пароход и зэки столпились у сходней.
«Так закончился срок моего заключения. Разговор с Федькой Шнифом оставил в душе странный осадок. С одной стороны, этот человек был глубоко чужд мне, даже противен — уголовник ведь, вор! — а с другой, почти против собственной воли, я испытывал к нему чувство глубокой благодарности. Не выдал же, хоть и мог бы это сделать…
Поистине, странны времена, когда добро и зло переворачиваются с ног на голову и преступник бывает куда добрее и человечнее блюстителей закона!»
И такое бывает, что ж… Максим вспомнил бывшего одноклассника и соседа по дому Алика Васильева. Когда-то они вместе играли во дворе, потом дороги их разошлись — после восьмого класса Алика вышибли в ПТУ за хроническую неуспеваемость, постоянное стремление дерзить учителям и прогуливать уроки, а потом друг детства и вовсе пропал куда-то…
Уже потом, после армии, Максим увидел, как во двор въезжает огромный джип с тонированными стеклами. Тогда, в начале девяностых, такие машины были редкостью и свидетельствовали однозначно — там, внутри, человек непростой!
Каково же было удивление Максима, когда он увидел Алика, выходящего из этого монстра! Узнать его, конечно, было непросто — приятель сильно раздался в ширину, обзавелся брюшком и развалистой, уверенной походкой «хозяина жизни», но главное — в глазах, выражении лица, в манерах появилось что-то новое, незнакомое прежде.
Максима он узнал с первого взгляда. Потом они долго сидели у него в кухне, пили дорогущий французский коньяк и говорили «за жизнь». О себе Алик рассказывал мало и неохотно. «Так, проблемы решаю…» — небрежно бросил он, и Максиму почему-то сразу же стало ясно, какие именно проблемы разрешают «конкретные пацаны», разъезжающие на тонированных джипах. Узнав о том, что Максим недавно окончил институт и теперь мается без работы, перебиваясь случайными заработками, Алик покосился на его потертые джинсы, старые ботинки со стоптанными каблуками и сокрушенно покачал головой: