Кольцо богини
Шрифт:
— Вперед! В атаку! — донеслось из соседнего окопа.
Александр поднялся во весь рост. В этот миг где-то совсем рядом разорвался снаряд, и в грудь ударило что-то горячее и острое. В первый момент он даже боли не ощутил, только удар, словно кто-то с большой силой швырнул его на землю, и небо над головой стало темнеть очень быстро…
Но перед тем как потерять сознание, ему показалось на миг, что оттуда, с высоты, на землю смотрит чудовищный огромный глаз — совсем как тогда, в Крыму, в первый день войны.
Словно кто-то там, наверху, наблюдает за страшной картиной человеческой смерти и страданий —
«Я и сейчас не могу понять, что происходит с людьми, когда, повинуясь прихоти своих властителей, бросают они семьи и родные места и идут куда-то, чтобы убивать или быть убитыми. Кому нужны их смерть и страдания, слезы овдовевших женщин и детей, что станут сиротами? Кто наслаждается зрелищем мертвой земли, перепаханной воронками от взрывов, изрытой траншеями и окопами? Иногда мне кажется, что все войны — суть жертвы, приносимые человечеством древнему и кровожадному богу…
И если он действительно существует, я содрогаюсь при одной мысли о нем».
Да уж, стрелять в человека совсем не так легко, как кажется. Это только в голливудских фильмах благородный герой мочит плохих парней направо и налево, а потом, белозубо улыбаясь, обнимает грудастую белокурую героиню и вместе они уносятся прочь в дорогом спортивном автомобиле.
На самом деле, убивая себе подобного, приходится расставаться с частью собственной души — и, возможно, лучшей ее частью. Наверное, потому многие ветераны не могут найти себе места в мирной жизни. Уделом большинства из них становятся криминал, тюрьма, тяжкое беспробудное пьянство или наркотики, другие становятся заложниками войны, вечными «солдатами удачи» и кочуют из одной горячей точки в другую, потому что иначе жить уже не могут…
А что говорить о парнях, ставших инвалидами, не успев ничего повидать или сделать в жизни! О них вспоминают в дни торжественных дат, а в остальное время они предоставлены сами себе и вынуждены выживать, как могут, на копеечные пенсии, что нещедрой рукой отмеряет государство, бросившее их на произвол судьбы. До сих пор, встречая в метро инвалида в камуфляже, из тех, что просят милостыню по вагонам, Максим отводит глаза и сует деньги в протянутую грязную ладонь. Умом он, конечно, прекрасно понимает, что, скорее всего, это все маскарад, и статьи в газетах про «нищенскую мафию» читал неоднократно, но все равно на душе каждый раз становится муторно. Ведь и в самом деле инвалиду остается только руку горсточкой протягивать!
Но даже если повезло вернуться живым и целым, душа все равно потом долго остается раненой.
Максиму пришлось убедиться в этом на собственном опыте. В Афган он, по счастью, не попал, но и ему пришлось пострелять боевыми патронами по живым мишеням.
Случилось это в конце осени, после первого года службы. Тогда его как раз перевели в другую часть, недалеко от Баку. Поначалу Максим обрадовался — и служба полегче, и в увольнение отпускают иногда, удается в город сходить, съесть мороженое, посидеть в кино, снова почувствовать себя человеком хоть раз в неделю… В общем, жить можно.
Казалось, что самое тяжелое уже позади, а там не успеешь оглянуться — и домой. Он уже завел календарик и вычеркивал каждый прошедший день, радовался, что служить остается все меньше, представлял себе, как увидит маму, бабушку, сестру Наташу, вернется
До той ночи, когда их внезапно подняли по тревоге.
Вообще-то такие мероприятия были делом обычным. Включается свет в казарме, мигает красная лампочка у входа, дежурный орет: «Рота, подъем!» Солдаты должны быстро стряхнуть остатки сна, вскочить с постели, за сорок секунд одеться и построиться. Иногда после этого их везли куда-нибудь на полигон, на ночные стрельбы, а иногда просто звучала команда «Отбой» и можно было идти досыпать.
Обычно офицеры знали заранее о назначенной тревоге и предупреждали дневальных. В такие ночи солдатам нарочно не давали спать, чтобы побыстрее одевались, укладываясь в отведенные нормативы, но та тревога и впрямь оказалась неожиданной.
Офицеры и сами выглядели растерянными — суетились, орали, по нескольку раз звонили в штаб армии… Все, как нарочно, не заладилось с самого начала. Долго не могли открыть оружейную комнату, где хранились автоматы, потом грузин Важа Гегаури умудрился уронить себе на ногу тяжеленный цинковый ящик с патронами… Даже машины упорно не трогались с места и приходилось заводить «с толкача» — это когда к заглохшему автомобилю сзади подгоняют другой и легонько толкают его вперед. Раньше тянули на тросах, но после того, как погиб Аслан Бекбаев, случайно оказавшись между двумя бэтээрами, решили, что так безопаснее.
Ехать пришлось совсем недолго. Машину трясло и раскачивало на ухабах, и на лицах товарищей Максим видел предощущение чего-то тяжелого и опасного, как будто не мирное время стоит почти полвека, а настоящая война, скоро — в бой, и бог весть, как там все кончится. Усилием воли он пытался отгонять эти мысли, пытался уверить себя, что все от недосыпа и нечего зря тревожиться и тоску наводить, но это не помогало.
Оказалось — и вправду не зря.
Их высадили где-то на окраине города. Раньше Максим никогда здесь не был. Площадь, освещенная лучами прожекторов и фарами автомобилей, выглядела как декорация к футуристическому боевику про мятеж космической колонии. Какие-то люди в военной форме бегали, орали, суетились вокруг… От криков, шума двигателей, топота сапог Максим в первый момент совсем растерялся. Даже не обратил внимания, что высоченная каменная стена чуть поодаль оплетена поверху колючей проволокой.
— Что там? — спросил он у Камиля Гасанова. Камиль ведь местный, он все здесь должен знать!
— Что, что… Турма там! — огрызнулся он. — Сам не видишь, да?
Потом пришел усталый, с запавшими глазами майор внутренних войск, приказал зарядить оружие и занять места в оцеплении. Зачем — было непонятно. Они даже не знали толком, что нужно делать — то ли не впускать никого внутрь, то ли не выпускать, просто стояли, сжимая в руках автоматы, и ждали, что будет дальше.
Как назло, дождь лил будто из ведра. Летняя форма промокла насквозь, и порывы холодного ветра, кажется, продували до самых костей, до души, до печенок… К тому же сонная одурь постоянно смежала глаза, и хотелось только одного — чтобы поскорее все кончилось и можно было возвращаться в казарму. Там, по крайней мере, тепло и сухо.