Коглин
Шрифт:
Господи, только не это слово, опять это слово, и прямо ему в лицо. Если бы он мог, то изъял бы это словцо из своего лексикона, безвозвратно уничтожил, чтобы оно никогда не приходило ему в голову, а следовательно, никогда не слетало с губ. Он был пьян, когда его произнес. Пьян и к тому же поражен ее ужасными откровениями об Ирландии. О Квентине Финне.
«Респектабельность». Вот черт.
Он развел руками, словно ему не хватало слов.
— Теперь моя очередь, — проговорила она. — Респектабельной стану я.
Он
— Нет.
И по гневу, залившему ее лицо, он почувствовал, что она снова неправильно его поняла. Он имел в виду, что респектабельность — недостойная для нее цель. Но она, как видно, решила, что он хотел сказать — она и респектабельность две вещи несовместимые.
Прежде чем он успел объяснить, она проговорила:
— Твой брат сделал мне предложение.
Сердце у него застыло. И легкие. И мозг. И кровь в жилах.
— И?.. — спросил он придушенно, как будто горло ему оплели какие-то лианы.
— Я ответила, что подумаю, — сообщила она.
— Нора.
Он протянул к ней руку, но она отступила назад.
— Твой отец в кабинете.
Она ушла. Дэнни знал, что снова ее разочаровал. Он должен был прореагировать иначе. Быстрее? Не так быстро? Не так предсказуемо? А как? Если бы он упал на колени и сделал предложение сам, могло ли случиться чудо и она не убежала бы? Но он чувствовал, что ему следовало совершить что-то безумное, хотя бы для того, чтобы дать ей шанс это безумство отвергнуть. И тогда чаши весов уравновесились бы.
Дверь в кабинет открылась, отец стоял на пороге.
— Эйден.
— Дэнни, — поправил он сквозь стиснутые зубы.
За окнами отцовского кабинета падал снег, белый на черном фоне. Дэнни сел в одно из кожаных кресел напротив стола. В камине горел огонь, наполняя комнату приглушенным теплым сиянием.
Томас Коглин еще не снял форму — ворот кителя расстегнут, капитанские нашивки блестят на синих рукавах. Дэнни же был в штатском, и ему казалось, что нашивки издевательски скалятся. Отец протянул ему виски и присел на угол стола.
Коглин-старший выпил. Налил из графина еще. Покатал стакан между ладонями, глядя на сына.
— Эдди мне сказал, ты обратился в другую веру.
Дэнни поймал себя на том, что тоже катает стакан в ладонях.
— Эдди сгущает краски.
— В самом деле? А то в последнее время я уж думал, Эйден, не подхватил ли ты большевистскую заразу. — Он мягко улыбнулся и сделал глоток. — Видишь ли, Марк Дентон — большевик. Как и половина членов БК.
— Господи, папа, мне кажется, они больше смахивают на копов.
— Они большевики. Эти люди говорят о забастовке, Эйден? О забастовке?
— Ни один из них не произносил этого слова в моем присутствии, сэр.
— Следует чтить один важный принцип, мой мальчик.
— И что же это за принцип?
— Для всех, кто носит полицейский
— Но существует еще один принцип, сэр: надо, чтобы на столе у человека была еда.
Отец отмахнулся от этого заявления, точно от дыма:
— Ты сегодня читал газеты? В Монреале восстание, хотят сжечь город дотла. И нет полиции, чтобы защитить имущество и людей, нет пожарных, чтобы потушить огонь, потому что все они бастуют. Прямо Петербург в чистом виде.
— Может, это все-таки Монреаль, — заметил Дэнни. — И Бостон.
— Мы не наемные рабочие, Эйден. Мы служим обществу. Мы стоим на страже его интересов.
Дэнни позволил себе улыбнуться. Ему редко случалось видеть, чтобы старик так кипятился, и знать при этом, как его утихомирить. Он затушил окурок, и усмешка исчезла с его губ.
— Смеешься?
Дэнни успокаивающе поднял ладонь:
— Папа, папа. У нас тут не будет Монреаля. Правда.
Отец прищурился:
— Почему так?
— Что ты, собственно, слышал?
Отец полез в ящичек и извлек оттуда сигару.
— Ты пошел против Стивена О’Миры. Мой сын. Коглин. Нарушил субординацию. А теперь ты ходишь по участкам, собираешь свидетельства? В служебное время вербуешь людей в ваш так называемый профсоюз?
— Он меня поблагодарил.
— Кто?
— Комиссар О’Мира поблагодарил меня, папа, и сам попросил меня и Марка Дентона собрать эти свидетельства. Он считает, что скоро мы разрешим эту проблему.
— О’Мира?
Дэнни кивнул. Волевое лицо отца вдруг сделалось белым как мел. Чего-чего, а этого Коглин-старший никак не ожидал. Дэнни прикусил губу, чтобы не расплыться в улыбке. «Я тебя уел, — подумал он. — Двадцать семь лет живу на свете, и вот наконец я тебя уел».
Но отец продолжал его удивлять: он встал и протянул ему руку. Пожатие у отца было крепкое; он притянул Дэнни к себе и хлопнул по спине.
— Бог ты мой, а ведь мы можем тобой гордиться. Еще как гордиться, черт побери. — Он хлопнул сына по плечам и снова уселся на стол. — Еще как гордиться, — повторил отец со вздохом. — Я рад, что все это закончилось, вся эта нервотрепка.
Дэнни сел:
— Я тоже.
Отец потрогал настольный блокнот, и Дэнни видел, как его лицо вновь обретает свое обычное, волевое и сметливое выражение. Итак, в недалеком будущем — новый порядок ведения дел. Отец, судя по всему, уже начал к нему применяться, обдумывать планы.
— Скажи, как тебе предстоящее бракосочетание Норы и Коннора?
Дэнни выдержал взгляд отца и ответил недрогнувшим голосом:
— Отлично, сэр. Красивая пара.
— Верно, верно, — откликнулся отец. — Даже выразить тебе не могу, каких трудов нам с твоей матерью стоит удерживать его вдали от ее комнаты по ночам. Ну просто как дети.