Коглин
Шрифт:
Лютер оторвал взгляд от письма: трамвай катил по Бродвейскому мосту, внизу лениво серебрился канал Форт-Пойнт.
Стало быть, вот она, его новая жизнь. Вот он, его новый город.
Каждое утро, ровнехонько в шесть пятьдесят, миссис Эллен Коглин, выйдя из дверей своего дома (Кей-стрит, 221), величественно шествовала вниз по ступеням, туда, где Лютер поджидал ее у семейного авто, шестицилиндрового «оберна». Кивнув ему, миссис Коглин опиралась на его руку и устраивалась на пассажирском сиденье. После этого Лютер мягко, как учил его капитан Коглин, закрывал дверцу и вез миссис Коглин через
Миссис Эллен Коглин с миссис Эми Вагенфельд никакими подругами не были: насколько могли судить Лютер и Клейтон, у белых старух не бывает подруг, — но вот между их слугами со временем завязались тесные отношения. Оба были родом со Среднего Запада — Клейтон вырос в Индиане, неподалеку от Френч-Лика, — и оба служили у хозяев, которые не смогли бы их ни к чему толком приспособить, если б хоть на шажок ступили в двадцатый век. Каждое утро, привезя миссис Коглин обратно, Лютер должен был наколоть дров для печи, а Клейтон — натаскать угля в подвал.
— В наши-то дни? — ворчал Клейтон. — Все в стране, по крайности те, у кого на это деньжат хватает, переходят на электричество, да только миссис Вагенфельд об этом и слышать не желает.
— Миссис Коглин тоже, — подхватил Лютер. — В доме столько керосина — можно весь квартал спалить, а я полдня отчищаю сажу со стен, потому как у них газовое освещение, но капитан говорит, что она даже обсуждать не хочет никаких перемен. Говорит, у него ушло пять лет, чтоб уговорить ее провести в дом водопровод и удобства, а то бегали в сортир на двор.
— Ох уж эти мне белые женщины, — заметил Клейтон. И повторил со вздохом: — Ох уж эти белые женщины.
Когда Лютер доставлял миссис Коглин обратно на Кей-стрит и открывал ей переднюю дверцу, она негромко произносила: «Благодарю вас, Лютер», и после того, как подавал ей завтрак, он весь оставшийся день почти никогда ее не видел. Целый месяц они так и общались: она ему скажет «Благодарю вас», а он ей — «Рад служить, мэм». Она никогда не расспрашивала, где он живет, есть ли у него семья, откуда он родом, а Лютер успел сообразить: он не в том положении, чтоб затевать беседу первым.
— Ее трудно понять, — как-то раз заявила ему Нора, когда они совершали свой еженедельный поход за продуктами на рыночную площадь Хеймаркет-сквер. — Я в этом доме уже целых пять лет живу, но не уверена, что могла бы тебе рассказать о ней больше, чем рассказала бы в ту ночь, когда я только-только сюда попала.
— Если она не распекает меня, пускай себе молчит как рыба.
Нора положила дюжину картофелин в мешок.
— А с остальными ты ладишь?
Лютер кивнул:
— Похоже, славная семейка.
Она тоже кивнула, хотя Лютер не понял, соглашалась она с ним или просто сделала какой-то вывод насчет яблока, которое внимательно рассматривала.
— Джо от тебя уж точно без ума.
— Он бейсбол обожает, такое дело.
Она улыбнулась:
— Наверно, «обожает» — это еще мягко сказано.
Как только Джо выяснил, что Лютер в свое время игрывал в бейсбол, часы после уроков заполнились у них тренировками, и все это проходило у Коглинов на заднем дворе. Вечерние
Джо не был прирожденным спортсменом, зато в нем обнаружилось рвение и упорство, да и слушал он отлично — для своего-то возраста. Лютер учил его, как сгибать колено, когда посылаешь мяч низом, как следить и за своими бросками, и за движением биты. Он учил его принимать мяч-свечку — ни в коем случае не ниже головы. Он пытался научить его питчингу, но руки у мальчика для этого дела не годились, да и терпения ему не хватало. Он хотел быть бьющим и бить по-настоящему, вот и все. И за это Лютер еще больше озлился на Бейба Рута: тот обратил игру в какую-то колотьбу по мячу, в цирковое представление, так что все белые бостонские мальчишки теперь думали, что главное тут — у-уф, у-ух, и мяч в небо.
Если не считать утреннего часа с миссис Коглин и предвечерних часов с Джо, основную часть рабочего дня Лютер проводил с Норой О’Ши.
— И как тебе работа? — спросила она.
— По-моему, делать особо-то нечего.
— Может, тогда поможешь мне?
— Правда? Помогу. Я ее катаю в церковь и обратно. Завтрак ей подаю. Облизываю авто. Начищаю башмаки капитану и мистеру Коннору, и еще надо не забывать пройтись щеткой по их костюмам. Иногда полирую капитановы медали, ежели он их собирается надеть. По воскресеньям наливаю капитану и его друзьям всякие напитки, пока они сидят в кабинете. Все прочее время сметаю пыль оттуда, где ее нету, прибираю там, где и без того прибрано, мою все эти чистенькие полы. Наколю чуть-чуть дров, принесу немножко угля, запалю малюсенькую печку. Я к чему веду? На все про все два часа уходит, не больше. А остальное время пытаюсь делать вид, будто чем-то занят, пока вы не придете домой — ты или мистер Джо. Не знаю даже, зачем они меня взяли.
Она мягко положила руку ему на локоть:
— Без этого неприлично.
— Без негра?
Нора кивнула, глаза у нее заискрились.
— В этой части нашего района. Если бы Коглины тебя не наняли, им пришлось бы объяснять.
— Чего объяснять? Почему не провели себе электричество?
— Почему они не хотят соответствовать. — Нора с Лютером поднимались по Ист-Бродвею к Сити-Пойнт. — Здешние ирландцы напоминают мне англичан у меня на родине. На окнах тюлевые занавесочки, а брюки заправлены в сапоги, как будто они знают, что такое работа.
— Тут, может, и так, — отозвался Лютер. — Но в остальной округе…
— Что?
Он пожал плечами.
— Да скажи, что? — Она потянула его за руку.
Он опустил взгляд:
— На других улицах так не делай. Пожалуйста.
— А-а…
— Иначе нас обоих прикончат. И кружевные занавески не помогут, вот что я тебе скажу.
Каждый вечер он писал Лайле, и каждые несколько дней письма возвращались нераспечатанными.
Его это едва не доконало — ее молчание, его житье в чужом городе, чувство неприкаянности и неопределенности, да такое сильное, какого у него сроду не бывало, — но однажды утром Иветта выложила на стол почту и плавным движением подвинула ему два вернувшихся письма.