Коглин
Шрифт:
Почтальон, съежившись, лежал поверх опрокинутого велосипеда, его яркая кровь заливала газеты.
Тот, кто притворялся, что завязывает шнурки, вскрикнул. То был крик потрясения и недоверия, по-девчоночьи высокий. Он упал на колени и выпустил из руки пистолет. Закрыл глаза пальцами, и пепельный крест у него на лбу начал расползаться. Дядя Дион выскочил из кондитерской, его голубая рубашка была снизу залита кровью. В одной руке он держал коробку с тортом, а в другой — револьвер. Он нацелил его на стоявшего на коленях человека и выстрелил прямо в крест на лбу,
Дядя Дион дернул дверцу машины. Он сейчас походил на то существо, которое с ревом выскакивает из пещеры и пожирает детей. И голос его походил на рычанье собаки.
— Ляг на пол!
Томас съежился на полу, Дион перегнулся через него и поставил коробку с тортом за водительское сиденье.
— Не двигайся! Ты меня слышал?
Томас ничего не ответил.
— Слышал? — проревел Дион.
— Да, да!
Дион заворчал, хлопнул дверью, и по боку машины застучали градины. Томас знал, что это не град, не град!
Какой грохот. Винтовки, револьверы, автоматы — все стреляли одновременно. За выстрелами слышались пронзительные крики людей.
Топот ног по тротуару — теперь все побежали, похоже, в одну сторону, подальше от машины. А грохот выстрелов почти прекратился, лишь одинокий выстрел прозвучал дальше по улице, еще один треснул перед машиной. Но казалось, цепь натянули, и дребезжанье затихло.
Теперь на улице стояла та гулкая тишина, какая бывает, когда только что закончился военный парад.
Кто-то открыл дверцу машины, Томас поднял глаза, ожидая увидеть Диона, но там стоял незнакомец. Мужчина в зеленом плаще и темно-зеленой шляпе. У него были очень тонкие брови и такие же тонкие усики. Что-то в его облике показалось Томасу знакомым, но он по-прежнему его не узнавал. Он ощутил запах дешевого одеколона и вяленой говядины. Левая рука чужака кровоточила, обвязанная носовым платком, а в правой он держал пистолет.
— Здесь опасно, — сказал он.
Томас ничего не ответил. Хотя, присмотревшись внимательнее, он понял, что иногда видел этого человека по воскресеньям после службы, тот часто стоял в школьном дворе рядом со старухой, вечно одетой в черное.
Теперь он ткнул Томаса в плечо раненой рукой:
— Я тебя заметил. С той стороны улицы. Я отвезу тебя в какое-нибудь надежное место. Здесь опасно. Пошли, пошли со мной.
Томас еще крепче ухватился за выступ в полу машины.
Человек снова ткнул его:
— Я же тебя спасаю.
— Уходи.
— Не говори так. Не смей. Не говори так. Я тебя спасаю! — Он похлопал Томаса по плечу и по голове, словно собаку, а потом потянул его за рубашку. — Вылезай.
Томас ударил его по руке.
— Ш-ш-ш, — зашипел человек. — Слушай, — сказал он. — Слушай. Просто выслушай меня. У нас с тобой мало…
— Фредди!
При звуке своего имени человек выпучил глаза.
А с тротуара его снова окликнули:
— Фредди!
Томас узнал голос отца и почувствовал такое облегчение, что впервые за последние пять лет обмочился.
— Ложись, — прошептал Фредди и выпрямился. Он развернулся в сторону тротуара. — Привет, Джо.
—
— Так это твой сын?
— Томас!
— Я здесь, папа!
— Ты цел?
— Цел.
— Ты не ранен?
— Нет, я в порядке.
— Он тебя трогал?
— Он хлопал меня по плечу, но…
Фредди будто затанцевал на месте.
Потом Томас узнал, что отец выстрелил четыре раза, однако выстрелы последовали друг за другом так быстро, что сосчитать их было невозможно. Он видел только, что голова Фредди Диджакомо вдруг оказалась на сиденье над ним, а тело рухнуло на тротуар.
Отец схватил Фредди за волосы и вышвырнул из машины. Отпихнул тело к канализационному стоку и наклонился к Томасу. Томас обхватил отца за шею и вдруг зарыдал. Завыл. Он чувствовал, как слезы текут из глаз, словно вода из крана, и не мог, просто не мог остановиться. Он все рыдал и рыдал. Даже ему самому этот звук казался каким-то чужим. То были слезы гнева и ужаса.
— Все хорошо, — говорил Джо. — Я с тобой. Папа здесь. Я с тобой.
Глава двадцать первая
Гаснущий свет
Джо прижимал к себе сына, оглядывая поле кровавой битвы на Седьмой авеню. Томас у него на руках дрожал и плакал так, как плакал, только когда болел воспалением среднего уха, в полгода. Машина Джо — та, которой он сбил Энтони Бьянко и Джерри Туччи, — не подлежала восстановлению. И не потому, что он врезался в фонарь, а потому, что к нему успел подбежать Сол Романо и выпустил из «томпсона» полный магазин. А парой секунд позже Джо обогнул машину и выстрелил Романо в бедро, пока тот перезаряжался. Он до сих пор слышал его стоны с проезжей части. В старших классах своей школы в Джерси Романо был квотербеком. До сих пор занимался тяжелой атлетикой и каждый день делал по пятьсот отжиманий — во всяком случае, так он говорил. После выстрела Джо кусок его левого бедра остался в соседнем квартале, так что теперь отжимания были под большим вопросом.
Переходя улицу, Джо подстрелил парня в кожаной куртке. Тот палил по кондитерской из дробовика, потому Джо просто выпустил пулю ему в спину и пошел дальше. Его стоны он тоже слышал — тот вопил с тротуара в пятнадцати ярдах от Джо, умоляя позвать врача и священника. По голосу это, кажется, был Дейв Имбрулья. Да и со спины тоже было похоже на него. Лица Джо не видел.
Его сын перестал рыдать и только всхлипывал.
— Тише. — Джо погладил Томаса по голове. — Все в порядке. Я здесь. Я никуда не уйду.
— Ты…
— Что?
Томас отстранился от Джо и посмотрел вниз, на тело Фредди Диджакомо.
— Ты его застрелил, — прошептал он.
— Да.
— Почему?
— Причин много, но прежде всего, потому, что мне не понравилось, как он на тебя смотрел. — Джо заглянул в карие глаза сына, глаза его покойной жены. — Ты меня понимаешь?
Томас собирался кивнуть, но вместо того медленно покачал головой.
— Ты мой сын, — сказал Джо. — А это значит, никто не смеет тебя тронуть. Никогда.