Когда падают листья...
Шрифт:
— Ладно, ладно! — он подчинился, завязывая на шее шнурок и думая, что снимет его сразу же, как отъедет от весницы: еще не хватало того, чтобы в нем чаровника заподозрили: покоя не дадут!
— Ты обманываешь, — Мира покачала головой. — Ты снимешь… Так знай, Дарен. Я ведаю, что ты хочешь вернуться, я чувствую это! Коли снимешь камень — уже не воротишься…
И она убежала. А путник, посмотрев ей вслед, лишь покачал головой: девочка и взаправду была немного не в себе. Возвращаться за ней?.. Нет, ничего глупее никому и в голову не могло прийти. Ему не нужна обуза в виде чудаковатого ребенка.
Дарен
— Ну, Броня, поехали!
Конь, радостно заржав, понес ездеца по пыльной дороге навстречу неизвестности.
Справа и слева от тракта простирался лес. Уныло шелестели желтыми резными листьями тонкие березы, красовались друг-перед другом разноцветными платьями модницы-осинки, огорченно шептались между собой плакучие ивы, чьи листья касались земли. Будто бы в немом поклоне согнулись серебристые ветви, приветствуя одинокого путника. Могучие старцы-дубы, с высоты птичьего полета гордо взирал на собратьев, изредка осыпая желудями незадачливого зеваку.
Лес напоминал сказочный бал. Тихую, нежную музыку играли ясени, и танцевал лес. Лихо отплясывали мазурку сорванные хрупкие ветки, в медленном танце застыли грозные ели, едва заметно покачивая мохнатыми лапами, кружились в быстром вальсе красочные листья, устилая дорогу пестрым ковром… Гости-ясени смущенно и тихо разговаривали между собой, стараясь не переглушить своими голосами мелодии леса; стройные рябинки звенели алыми сережками, кокетливо поднимая и опуская ветви, молодые клёны гладили воздух резными крыльями, плавно роняя листья на звериную тропу.
"Красиво, — с легкой грустью подумал путник. — Вечная осень… Она прекрасна в это мгновение, на пике янтарного страдания. Вечная осень. Вечная печаль. Ведь она вечна?.."
Стал накрапывать мелкий дождик, и ездец, одарив его улыбкой, подставил под холодные капли лицо, запрокинув голову к побелевшему, будто бы в страхе, небу. И когда уже не было никаких сил терпеть боль от ледяных поцелуев небесных слез, лишь тогда Дарен позволил себе накинуть капюшон.
Конь, понуро плетясь по дороге и время от времени ухитряясь брезгливо дергать копытами, отнюдь не разделял радости хозяина. Ему-то хорошо, он одет, обут и едет верхом… Броня мечтательно прикрыл глаза, и перед его мысленным взором встала картинка: обнаженный Дарен (правда, конь никогда не видел своего ездеца обнаженным, но, чего не знал, то додумал) идет по дороге на четвереньках, а на нем, радостно хрюкая, сидит он — Броний, с гордо поднятой головой, облаченный в королевскую мантию… Конь еще немного покрутил понравившееся развитие событий перед мысленным взором, а потом грустно помотал головой и искоса взглянул на мечтательно улыбающегося хозяина.
А Дарен действительно мечтал. Мечтал о своей горячо и трепетно любимой северной стороне, которую оставил вот уже как десять лет назад. Мечтал о высоких кедрах и о густом черничнике, мечтал о черноволосых детях, мечтал даже о том, чего еще с ним не было. И, как водится, замечтавшись, не почувствовал приближения опасности.
Первый стрибрянный болт просвистел в ладони от его правого уха. Дарен поднял взгляд, а рука уже взвела затвор на наручном самостреле. Три человека
На всех троих была одета богатая одежда, но, если приглядеться, то она была снята с чужого плеча. У одного на рукаве были пятна крови. Своей или чужой? Любопытно, с мертвецов они тоже не гнушаются снимать платья? Брр…
"Докаркался, — мрачно подумал ездец. — А до границы всего несколько верст…".
Драться он умел, но, увы и ах, не любил.
— Что, войничек, деньжата по-хорошему отдадим али потанцуем?
Дарен задумчиво поднял глаза к хмурому небу, и дождь сразу же вцепился ледяными пальцами ему в лицо.
— Танцуйте, — наконец, нарочито небрежно пожал плечами он, переводя взгляд на разбойников. — Да и золотишко лишнее мне не помешает…
— Храбрый, да? — раздался звонкий смех, и из-за широких спин выступила вперед женщина.
Она находилась как раз в том возрасте, когда ей одинаково можно было бы дать как двадцать, так и тридцать лет.
Мерцернарий еще больше помрачнел, понимая, что не посмеет ударить женщину, будь она хоть трижды атаманшей.
— Вы понимаете, чем вам грозит задержка срочника? — спокойно поинтересовался он.
— Чем же? — ухмыльнулся самый большой разбойник, мышечная масса которого могла бы испугать даже медведя. — Ты нас не пужай, войник. Мы, люди честные, никому про твой позор не скажем…
— Вот уж спасибо! — едко отозвался Дарен и пробормотал под нос: — благодетели, благодать их к дьяболу… Я, пожалуй, откажусь от вашего, несомненно заманчивого предложения, господа.
Он пришпорил Брония. Тот, заржав, встал на дыбы и метнулся вперед, сшибая одного из детин.
— А вот это ты зря, мил человек. — зло прищурилась атаманша. — Нехорошо калечить людей, ай, нехорошо! Ребята, проучите-ка невежу.
Дарен, с тоской поглядев на потрепанные ножны, спешился и достал проржавевший меч.
Первую дубину он успел остановить мечом, обладателя второй просто-напросто пнул по причинному месту, а об грозное оружие третьего (палку с железным шиповатым набалдашником) хлипкое железо Дарена под громкий гогот разбойников сломалось у самой рукояти.
Но отступать было… поздно?… И путник даже почти внушил себе, что поздно. Им овладел азарт битвы. Дарен лютно ненавидел это чувство и жадно упивался им одновременно, он боялся его и желал, он… Но одного он не мог. Раз, увидев мир и врагов сквозь кровавую пелену боя, он уже не мог остановить это.
Дарен стрелой метнулся вперед, но допустил ошибку. Сосредоточившись на трех мужчинах, он совсем забыл о женщине… И зря, зря забыл!.. Что-то тонкое рассекло воздух, и Дарен в последний миг пригнулся, но темное лезвие кинжала успело полоснуть его по плечу. Боли пока не было. Она придет потом, когда схлынут потоки азарта драки, когда враги будут повержены… Войник поднял раненую левую руку с самострелом и, почти не целясь, посылая пять шипок в обступивших его разбойников. И, судя по раздавшемуся слаженному вою сзади, он попал два раза. Их осталось всего двое, но радости путнику это не добавляло.