Когда падают листья...
Шрифт:
Кот взвыл дурным голосом и, выгнув спину, зашипел на путника, потом бросился прочь, прямиком под ноги хозяйке. Женщина, не ожидав от полосатого питомца такой подлянки, не удержала равновесия и упала на пол. Глиняная крынка со сметаной, которую она прижимала к пышной груди, вылетела из рук и, утробно звякнув, раскололась. Густая белая лужа растеклась на полу, источая нежный кисловатый запах. Котяра, мигом учуяв лакомство, на полпути к двери в кухню остановился и, принюхавшись, ринулся обратно, тем не менее обойдя по широкой дуге Дарена. Светислава выкрикнула пару крепких слов, после чего, кряхтя и охая, встала и попыталась оттащить кота за шкирку от испорченной
— Стой, рыжий дьябол! — ее лицо, исказившееся страданием, приобрело едва заметные дерзкие черты. — Ах, каналья! Запру тебя на псарне, будешь знать, умник!
— Да он тут, собственно и не причем. — виновато улыбнувшись, заметил путник.
Женщина нехотя повернулась в его сторону, и Дарен, увидев у нее на лбу написанное крупными буквами желание кого-нибудь убить, поспешил выбежать во двор.
Раннее утро встретило путника нестерпимо приятной и такой желанной прохладой. Тонкие губы сами искривились в улыбке, а в глазах сверкнул озорной огонек. Сверкнул и пропал, будто и не было его вовсе. Первые лучи солнца уже опасливо выглянули из-за горизонта, небо окрасилось в золотисто-серый цвет. Последние звезды тоскливо гасли, как испуганные светлячки, уступая место рождающейся заре. Звезды — они ведь вечны, а заря рождается каждый день разной… Живет несколько мгновений, умирает, а потом снова ждет оборот до нового рождения, чтобы снова удивить красками тех, кто еще не разучился удивляться. Осенняя заря всегда была особенной: карамельно-золотистая, медовая, как наливное яблочко, она всегда приносила с собой надежду на что-то светлое и далекое. Странно, да? Приход осени всегда сопровождался и грустью, радостью. Она пела свою странную грустную песню, из-под тонких ее пальцев вытекала задорной речушкой щемящая струнная мелодия старушки-скрипки.
Дарен постоял на крыльце с волну, не желая прогонять столь редкое ощущения покоя и умиротворенности, а потом, широко зевнув и зябко передернув плечами, поспешил за вещами.
— Спасибо за прием, хозяева. — Дарен усмехнулся уголками губ и, покопавшись в торбе, со вздохом извлек оттуда кошель. — Сколько я должен вам за постой?
Путник сначала было хотел уехать, не расплатившись, а потом… В конце концов, в прошлой гостильне с него содрали в три раза больше. Да и не пригодятся денежки-то в ближайшее время. Ежели только оружие нормальное купить… Да на него все равно не хватило бы тех трех златов, которые еще звонко переговаривались в кошеле.
— Д-да… Господин мерцернарий… — замялся Борщ, алчно уставившись на стрибрянник, мелькнувший в ладони путника.
— Этого будет достаточно?
Дарен скривился, заметив реакцию старосты. Нет, разумеется, он понимал, что мужик вряд ли смог бы получить стрибрянник практически задарма, но богатая изба говорила сама за себя. И ему было неприятно до тошноты. Путник показательно зевнул и пригладил немного взъерошенные волосы рукой.
— Более чем, — Борщ вышел из застывшего состояния подозрительно быстро и часто закивал, поспешно пряча монету за пазуху (будет теперь, на что купить себе новый кафтан). — Господин мерцернарий еще чего-нибудь желает?
— Собери мне в дорогу еды, хозяйка. — он кивнул Светиславе и остался ждать в сенях.
Но, странное дело, лишь только Дарен вышел за пределы жилища хозяев, на душе посветлело и полегчало. Первый сорванный ветром листочек плавно опустился рядом с ним. Второй путник, улыбнувшись, поймал и, как в детстве, загадал желание. Потом, воровато оглядевшись, смутился и отпустил листик
— Чего это я, в самом деле?.. — а перед глазами стояли никак не покидающие его память сцены прошлого
Память же, как кошка. Она может существовать и без ее хозяина, но с ним обретает иные качества. Приходит и уходит, когда ей вздумается, подняв ощетинившийся пушинками-событиями хвост и спрятав дикий блеск в расширившихся зрачках, чтобы потом, когда хозяин отвлечется, подкрасться сзади и цапнуть побольнее. И не разозлишься на нее, потому как память — неотъемлемая часть твоей жизни. Один раз попытавшись выгнать ее из сердца, будешь страдать веками. Человек-без-памяти… Нет, это уже не человек. Если мы не будем помнить — мы перестанем быть собою, а это страшно, так нестерпимо страшно! Память — странная штука. Она хранит равное количество невыносимо грустных и невозможно радостных мгновений. И если чаша весов начинает склоняться лишь в одну сторону, человек теряет свое "я", забывая, что вторая чаша тоже существует, хоть и не ощутима она… Мстителям уже никогда не будет доступна радость жизни, ведь они потеряли ее суть и забыли ее запах. Блаженным* же никогда полностью не познать моря печали, касающегося их лишь мелкими солеными каплями, мгновенно высыхающими на теле… Странная штука — память.
Путник уже собирался вскакивать на коня, когда на крыльцо выбежала раскрасневшаяся Велимира.
— Дарен, стой… те!
Он взглянул на раскрасневшееся от бега, живое лицо с выразительными голубыми глазами: будто сам аньол запечатлел на нем свой поцелуй. Короткие золотые волосы, не расчесанные с утра, упрямо лезли на лоб, хотя их туда никто не приглашал.
Дамер нахмурился, вспомнив утренние обрывки непонятного разговора, и в лоб спросил:
— Зря я тебя привез обратно? — и продолжил седлать Броню.
Девочка часто заморгала, будто бы не понимая, о чем он говорит, а потом широко улыбнулась и протянула ему ладошку, на которой покоился круглый черный камешек с дырочкой, через которую был продет тонкий кожаный шнурок.
— Что это? — путник взглянул ей в глаза.
— Отдарок на подарок. — тихо ответила Мира и, переложив из своей руки в его ладонь камень, сжала ее. — Надень его, пожалуйста.
— На какой подарок? Зачем? — удивился Дарен и строго начал: — Велимира, я не…
Девочка приложила маленький пальчик к губам и испуганно оглянулась на дверь. Та вдруг отворилась, выпуская на воздух недовольную жену Борща.
— Вот ты где, маленькая паршивка! — грозно прорычала она, быстрыми шажками подходя к ним и оттаскивая Велимиру за ухо; та лишь жалобно пискнула. — Мешаешь, господину, значит? Ох, и доиграешься ты у меня: самолично выпорю!
Дарен перевел хмурый взгляд с испуганной девчушки на хозяйку. Ее лицо было красным, левое веко слегка подергивалось, а брови гневно сошлись на переносице. Пара серых прядей выбилась из-под белого платка, которым она убрала волосы. Рядом с девочкой Светислава казалась несуразной бабой. Да такой, в сущности, и была.
— Девочка тут ни при чем. — вмешался путник. — Я сам ее подозвал.
Хозяйка недоверчиво посмотрела на него, но ухо падчерицы отпустила.
— Ну, ладно, коли так, — ворчливо продолжила она. — Пускай позднее ступает в лес за грибами.
— Непременно. — мрачно пообещал Дарен, глядя на ее удаляющуюся фигуру; затем снова поглядел на Велимиру.
— Пожалуйста, надень. — снова тихо заговорила она. — Бабочки умирают, теряют свои крылья, лето уходит… А осень жестока, осень карает слабых. Надень, пожалуйста, надень!