Когда гремели пушки
Шрифт:
Вот и дом, откуда с таким упорством вел огонь вражеский пулемет. В проеме чердачного окна я увидел вражеских офицеров. Метнул туда гранату. Дымом и пылью окуталось все вокруг. Я на какое-то мгновение остановился, чтобы осмотреться. И тут из-за угла противоположной хаты выскочил гитлеровец. Он, наверное, давно приметил меня, так как я имел, пожалуй, самый высокий рост в цепи наступающих. Фашист вскинул свой автомат, дал очередь. Я упал как подкошенный, почувствовав удар страшной силы по обеим ногам...
Что было дальше, не помню. Когда пришел в себя, почувствовал, что меня куда-то
К счастью, тут же услышал родную русскую речь - значит, тащат свои. Вспомнил, что, идя в атаку, пистолет держал в руке, и сообразил: видимо, он выпал у меня, когда я потерял сознание.
Через некоторое время медсестра перевязала раны. Ее заботы сосредоточились прежде всего на том, как остановить кровотечение. Крови я потерял много, но чувствовал себя еще довольно бодро.
Тем временем прибыла повозка, запряженная парой лошадей. Я потребовал, чтобы меня уложили в эту повозку так, чтобы можно было наблюдать за обстановкой и продолжать руководить боевыми действиями...
К вечеру мы окончательно выбили немцев из Веселой Калины. Жалкие остатки их гарнизона бежали в юго-западном направлении, оставив на месте боя несколько десятков транспортных машин, мотоциклов и большое количество оружия. Но и наши потери оказались значительными. Смертью храбрых пали в этом бою многие бойцы и офицеры.
Уничтожив еще одну преграду на своем пути, 132-я стрелковая дивизия снова двинулась на соединение с войсками фронта. Вокруг опять был лес, служивший нам хорошим укрытием от авиации врага. В деревнях колхозники снабжали бойцов хлебом и другими продуктами.
На нашем пути лежала и деревня - Малиновка, ныне известная всему миру как родина Никиты Сергеевича Хрущева. Но тогда никто из нас не знал об этом.
Жители этой скромной деревни помогали дивизии, чем могли. Они по-братски разделили с нами последние запасы продовольствия и сообщили очень ценные для нас сведения о передвижении немецких войск...
С каждым днем мне становилось все труднее командовать дивизией. Самочувствие ухудшалось: ведь я еще не получил настоящей медицинской помощи, и опытные люди резонно опасались, как бы у меня не началась гангрена.
Мы фактически уже вырвались из объятий врага. Наиболее "глазастые" из наших разведчиков ясно видели впереди советские кавалерийские разъезды. Но я был вынужден приостановить движение. Позади нас оставались так называемые главные силы 13-й армии, а на флангах все еще "сидел" противник. Если дивизия уйдет вперед, враг снова замкнет кольцо окружения, и частям 13-й армии придется опять осуществлять прорыв.
Время тянулось ужасно медленно. Наши не подходили, а противник накапливал все больше сил у нас на флангах.
В небольшую лесную деревушку, где разместился штаб нашей дивизии, первым из управления армии прибыл начальник разведотдела. Он передал мне благодарность командарма за успешные боевые действия и категорическое приказание: прочно удерживать занятый рубеж.
Не успел я распрощаться с начальником армейской разведки, как в избу ко мне вошел член Военного
Всесторонне оценив обстановку, а самое главное, осознав, что в моем состоянии нельзя по-настоящему руководить дивизией, я принял предложение тов. Козлова. Для сопровождения меня в штаб армии была выделена небольшая группа человек восемь красноармейцев и во главе их - замечательный командир майор В.Г. Серяков.
Часам к 16 дня мы без каких бы то ни было приключений прибыли в указанный нам район. Штаб армии размещался рассредоточенно по отделам на довольно большой площади, включавшей несколько полян и рощиц. Здесь все было, как говорят, "на живую нитку" и напоминало даже не бивуак, а кратковременный привал.
Первым ко мне подошел генерал Городнянский. Тепло поздоровался и, выразил самое искреннее соболезнование по поводу моего тяжелого состояния.
Затем стали появляться старые боевые друзья.
Я по-прежнему лежал в повозке. Повернуться мне было трудно. Страшно болели забинтованные ноги. На одну из них была наложена шина.
Навестил меня здесь и тов. Козлов. От него я узнал, что обстановка резко ухудшилась. Противник появился на флангах и перед фронтом армии, образуя опять кольцо окружения. Предстояли новые напряженные бои. Главная роль в них и на этот раз отводилась 132-й стрелковой дивизии.
Под конец нашей беседы член Военного совета сказал:
– Тащить вас с первым эшелоном управления считаем нецелесообразным. Там больше риска, а с таким ранением, как ваше, рисковать не следует. Оставайтесь на попечении у заместителя командующего по тылу генерала Халюзина. Он возглавляет наш второй эшелон, и ему в отношении вас уже даны указания...
Вот тут-то я и пожалел, что оставил родную дивизию. Все, что происходило в тот час вокруг меня, отнюдь не прибавляло бодрости. Люди суетились. Поспешно сливали из автомашин горючее, заправляли им те, что были нужнее, а остальные поджигали. Тут же жгли и бумаги, и какое-то имущество. Словом, было что-то близкое к панике.
Предчувствия меня не обманули. Я, в моем беспомощном состоянии, вскоре был предоставлен самому себе... Неприятно об этом сейчас вспоминать, но приходится; Среди чутких и заботливых начальников нашлись, к сожалению, и бездушные формалисты, для которых бумаги оказались дороже людей. К числу таких я должен отнести в первую очередь генерала Г. А. Халюзина.
Вечером он подошел к моей повозке и заговорил каким-то неприятным скрипучим голосом:
– Видите ли, товарищ Бирюзов, вы тяжело ранены, передвигаться можете только в повозке, а мы вынуждены следовать вне дорог и к пяти часам утра должны быть у места намеченного прорыва. Кроме того, со мной архивы, секретные документы армии. Мне поручено доставить их в целости и сохранности... В общем, сами понимаете, не могу я из-за вас рисковать всем остальным...