Когда гремели пушки
Шрифт:
И вдруг в тишине разнесся какой-то странный звук. Будто что-то очень сильно лопнуло в лесу. Бабушка даже подскочила, и руки у нее затряслись. Недалеко от станционного здания, у телеграфного столба, высоко взметнулась пыль и песок. Часовой, ходивший вдоль тускло поблескивавших рельсов, кинулся прочь и залег в канаву. Оттуда торчал лишь его зеленый стальной затылок.
Паровоз торопливо дернулся, звонко стукнулись буфера вагонов.
В лесу опять бабахнуло. Перед самым паровозом, словно преграждая ему
Только сейчас я понял, что это рвутся снаряды.
Через минуту несколько кубиков сена вдруг разлетелись клочьями, а платформа, на которой они лежали, сильно качнулась.
Я увидел, как из сена потянулся дымок, а потом вспыхнуло пламя, стремительно охватив весь огромный стог.
К станции из поселка бежали немецкие солдаты. Некоторые из них на ходу подпоясывались, застегивались.
Лицо у бабушки посветлело, морщинки разгладились, она сразу как бы помолодела.
— Слава те, господи… — прошептала она.
Сухое сено горело яростно. Скоро громадным факелом запылала вторая платформа. Потом огонь пошел прыгать с вагона на вагон. Из паровозной кабины выскочили машинисты и кинулись в разные стороны.
Состав заволокло густым дымом.. Стало плохо видно, где что горит. Казалось, горело все разом. Солдаты метались в дыму, что-то кричали.
Вдруг один из вагонов ярко осветился, от него веером посыпались бело-красные хлопья искр — и страшнейший удар обрушился на поселок. Мы с бабушкой очутились на полу. Из окон с треском и звоном вылетели стекла.
— Не подымай головы, — сказала бабушка. — Снаряды рвутся.
Больше такого страшного взрыва не было. Но и от тех, которые раздавались каждую минуту, весь наш дом вздрагивал. Я боялся, что он вовсе развалится. Осколком скосило макушку у столетней ели, и она зеленым парашютом слетела на землю.
— Лежи, лежи, — повторяла бабушка, и мы теснее прижимались к полу, засыпанному осколками стекол.
Пожарище бушевал на железной дороге до глубокой ночи, пока вагоны не превратились в черные железные скелеты…
Илья Туричин
ЗЕМЛЯНИКА
Рассказ
— А еще бывают пироги с черникой. Едал?
Минька отрицательно помотал головой. Шея у него была тоненькая-тоненькая, а голова большая, словно тыква на стебле.
Витяй зажмурил глаза и долго смачно цокал языком, показывая, как вкусны пироги с черникой.
— Мамка пекла… Давно-о-о… В чернику-то песок сахарный сыплют. Лопнуть на месте! — добавил Витяй, подметив недоверие в глазах
Минька поморгал белесыми ресницами и вздохнул. Не едал он сладких пирогов. И несладких не едал. Вот калитки с картошкой мать пекла. Корочка темная, хрустит. Вкусно!
— Есть хочется, — сказал Минька.
— Хочется, — согласился Витяй.
Они сидели в тени елки возле самой дороги. Солнце палило. Пустая серая дорога казалась выжженной. И рыжие стволы сосен, и придорожная травка — выжженными. А здесь, в тени, было сносно. Только мухи одолевали.
— Давай поедим, — предложил Минька.
— Давай, — согласился Витяй и вздохнул. Идти еще далеко: до станции километров десять да обратно до дому, считай, пятнадцать. Да еще на станции эшелона ждать. Когда он будет! Не по расписанию ходят. Наголодаешься!
Узелок с едой был общий, несли его по очереди. Витяй, как старший, развязал узелок, достал четыре вареных картошины, кусок хлеба и спичечный коробок с крупной желтой солью. Взвесил на ладошках картошины. Две поменьше протянул Миньке. Хлеб разделил на неравные доли и ту, что побольше, взял себе.
Минька спорить не стал. Осторожно взял картошину, макнул в соль, откусил прямо с кожурой.
— Почисть, — сказал Витяй.
Минька не ответил. Неторопливо жевал, стараясь продлить удовольствие. Знал: сытым не будешь, так хоть пожевать вдосталь. Потом отломил кусочек хлеба, сунул в рот. Хлеб был жестким, с соломой и царапал десны.
— Ты землянику-то не раздавай. Сперва сахар бери или хлеб, или еще что, — поучал Витяй. — А потом уж землянику отдавай. А то бывает, без совести попадется человек. Землянику возьмет, а ничего не даст. Обманет.
Минька взглянул на два берестяных туеса, до краев наполненных красной душистой земляникой. Вчера весь день по вырубкам ползали, пока спина не заныла и в голове не загудело от жары. Много набрали.
Мамка сушит землянику, а потом, зимой, заваривает земляничный чай, и в избе запахнет жарким солнечным лесом. А эту сушить не стала, отпустила Миньку на станцию менять у военных землянику на что дадут. Есть-то надо!
— Ничего, — сказала мамка. — Вот побьют Гитлера. Недолго уж. Папка с фронта вернется — всего будет вдоволь.
«Война, война!.. Где-то папка воюет?.. Наменяю на землянику хлеба, сахара, сала, а может, консервов дадут. Домой принесу — мамка обрадуется, а маленькая Нюрка будет сзади ходить и канючить: «Да-ай-хлебца!»
Минька улыбнулся своим мыслям.
— Ты чего? — спросил Витяй.
— Ничего.
— Пойдем. Засиделись.
Минька неохотно поднялся. Витяй помог ему приладить туес на спине. Потом Минька помог Витяю. И они зашагали по жаркой мягкой пыли, сгорбившись под тяжелыми туесами, словно маленькие старички.