Кодограмма сна
Шрифт:
Первым очнулся промокший до костей Аполлоныч. Он смастерил себе из внутренних деталей шкафа, а так же из чемодана и белья девушек парусную лодочку и, распахнув двери своего убежища одним мощным усилием внутреннего зрения, выкатился на простор водной поверхности. Товарки сразу забыли про тибетских лам и завопили как резаные:
– Мужчина! Мужчина! – и полезли, задирая юбки на уютный зеленый абажур, через который мощная электрическая лампочка наполняла комнату живительным светом.
– От профуры бесстыжие… – ухмыльнулся в пышную седую бороду пожилой виновник потопа. Он, едва справляясь с управлением своего суденышка в бурных водах моря собственных слез, все же не без удовольствия успевал рассматривать нижнее белье юных дев, ловко обтягивающее их аппетитные попки. После некоторого количества маневров ему удалось зацепиться шарфом за ножку чайного стола и, так сказать встать, на якорь. Морячок поневоле вскарабкался
– Вы кто, мужчина, – продребезжала Анюта Веселкина, забравшаяся выше всех, и поправила на мокром, от изрядно выпитого чаю, носу большие очки в роговой оправе, – наверное насильник и бандит?
Аполлоныч рванул на груди ветхую рубаху, топнул видавшим виды кирзачом, ударил себя заскорузлыми ладонями по высохшим от алкоголизма ляжкам, скрытым за вытертыми плисовыми штанами, и как рубанет правду матку:
Я не насильник и бандит.Я ветеран ГБ.Где только не был я убитИ в космосе и на земле!При исполнении всегда,А не по пьянке,Приказов Родины! Да-да,Чтоб вы, поганки,Могли спокойно ведрамиЧаи гонятьИ кремовыми тортамиДруг другу морды мять…– Ах, вот оно что! – рассмеялась хрипло Веселкина и скомандовала, – А ну-ка, девушки! А ну, красавицы! Давай горохом сыпаться на старика. Ему, козлу, не на что оправиться. Мы засадируем его наверняка…
Девки в количестве шести штук ринулись с абажура на старика и получилась такая куча-мала, что не приведи Господь. Уж и щипали ветерана, и лизали, и коленом в копчик засаживали, и в ухо плевали. В довершении всего уронили Аполллоныча в кучку крысиного кала, что притаилась в юго-восточном углу чайного стола, и сами проказницы здорово вымазались. Хотели уже мочкануть по-быстрому гнусного старикашку, но тут под ручку с Шамилем и по колено в воде вернулась Марфа. Лица у них с Зиятуллиным были серьезные как никогда.
– Гасись, поневы. – строго сказала Марфа и мановением левой руки превратила ветерана в ворбья. Шамиль открыл окно, и воробей улетел. Оставшиеся в комнате сгрудились вокруг стола.
– Заседание тайного общества троечников предлагаю считать открытым – страшным голосом произнес Шамиль заветные слова и все дико заржали, забили копытами, завертели хвостами и комната заполнилась болотными испарениями. Члены тайного общества сцепились рогами в некое подобие индейского вигвама и завыли по-волчьи на зеленый абажур. Абажур немедленно обратился в летающую тарелку и осветил комнату серебряным светом. В летающей тарелке открылась овальная дверца. Оттуда показался маленький зеленый человечек и спросил:
– Добра хотите?
– Натюрлих! – взревело дурными голосами собрание, расцепило рога и завертелось, закружилось в дьявольском хороводе. Летающая тарелка легонько покачивалась в такт, а зеленый человечек хлопал в ладоши и улыбался беззубым ртом.
20
А в это время в задней комнате библиотеки санатория "КРАСНЫЙ КОСМОС, обычно предназначенной для свалки старых газет и журналов, теперь же убранной под уютную детскую спаленку происходило необычное действо. Андрей Николоаевич Софронов, хоть и молодой, но достаточно взрослый человек – все таки за плечами и все ступени общедоступного образования, и косточку рабочую успел нарастить, и поэтическую карьеру пытался сделать, и журфак МГУ превзошел, и работа по специальности была, и какая – никакая личная жизнь случалась, – лежит однако спеленутый в колыбельке, лакричную палочку сосет, глазами зыркает и слушает как Фима, наряженный попугаем на лютне что-то из Боккерини наигрывает. Вокруг них носится феей разодетая в газ, шифон и гипюр старица Айрапетян с распущенными волосами и лепечет, лепечет что-то ласковое и не очень, но до зубной боли в сердце знакомое про карликов, что вылезают из часов и норовят маленькой шаловливой ручонкой остановить часы, а их по рукам то молотом, то зубилом, то молотом, то зубилом мускулистые пацаны и девчонки в кепках набекрень в промасленной прозодежде с веселым матерком на устах. В свою очередь победителей карликов ловят на аркан гибкие козлоокие молодцы в сыромятных сапожках с кинжалами в зубах и тащат болезных на севера гигантские растения выращивать. В свою очередь козлооких подминают под себя орды
– Ты не пиперкончик? – вдруг обратилась с вопросом к Софронову старица Айрапетян и раскрылетилась над ним как старая ворона. Андрей спокойно вынул из рта лакричную палочку, облизнулся и… снова принялся ее сосать.
– Не хочешь отвечать? – удивилась Суламифь Ивановна и как даст промеж ушей Фиме острым локтем. Зильберштейн перестал играть на лютне и стал ползать по полу собирать осколки носа. Его попугайский нос был сделан из чешского хрусталя, и он боялся, как бы кто не порезался.
– Дурак! – вызверилась на него библиотекарша, – Хорош шакья – муньей страдать. Я тебе отвечать велю… Не я ли есть свет в окошке у каждого тоскующего шатена.
– Ты, ты! О великая и ужасная… – нехотя пробормотал Зильберштейн и снова стал наигрывать на лютне теперь что-то из Сати.
– Почему же тогда он не хочет открыться – не пиперкончик ли он? – задумалась вслух бабушка.
Зильберштейн тяжело вздохнул и стал играть громче, но реплику подал собеседнице совсем тихо:
– Софронов не шатен…
– Что-о-о-о! – заорала Айрапетян и стала совсем страшной как пугало огородное. Скажи еще, что он и в электричках никогда не ездил и своего сайта в Интернете у него нет!
– Он даже в Дум никогда не играл и не знает кто такой СуперМарио… – продолжал разочаровывать пожилую женщину Фима, играя все громче и громче.
– Только струны не рви, милый мой… – разрыдалась в полный голос Суламифь и сорвала с головы Софронова кружевной чепчик.
Софронов был абсолютно седой. Бабка тут же грохнулась в обморок и из нее потекло. Софронов одним усилием освободился от пеленок и вскочил на ноги. На нем был тренировочный костюм спортивного общества "Динамо". Ударом ноги Андрей отправил в нокаут Зильберштейна, который попытался его клюнуть осколками хрустального клюва и стал вырывать из головы Айрапетян волосы, жечь их на бензиновой зажигалке типа "ЗУАВ" и бросать в зеленоватую лужу, которая очень быстро натекла из обморочной старухи. Лужа, побурлив, начала членораздельно говорить:
– Чего тебе надобно, старче, неужели чуда алчешь?
– Правды хочу, хоть я и не пиперкончик. – серьезно ответил много переживший Софронов.
– Правда даже пиперкончикам не вся открывается… – задумчиво хлюпнула лужа. Ищи КНИГУ МАЛГИЛ.
– Где я ее найду, зеленая? Была у меня одна, и ту… эти вон… отобрали… – и Софронов показал ногой на вырубленных необычайными событиями этого вечера санаторских мистагогов.
– "ПРО ПРИКЛЮЧЕНИЯ", что ли? – поинтересовалась лужа.
– И писать я разучился. – со вздохом сказал Андрей, нарочно пропустив мимо ушей провидческий вопрос.
– Через это и здесь оказался. – откликнулась слабым эхом лужа.
– Мог бы писать – сам бы себе про приключения сочинил…- почти пожаловался пожилой молодой человек.
– Книгу не только написать, ее еще выкопать можно – подсказала парню зеленая.
– МАЛГИЛ! – хлопнул себя ладонью по лбу Софронов.
– Она-а-а-а – вздохнула зеленая лужа и высохла. Разговор был окончен.
Суламифь и Фима из состояния обморока плавно переместились в состояние сна. Во сне Суламифь была учительницей, а Фима учеником. И не мог Зильберштейн ответить заданного урока, потому что весь день накануне запускал во дворе змея и как-то позабыл и про стихи Некрасова "Однажды в студеную, зимнюю пору…" и про реки Америки для расширения кругозора. А Суламифь Ивановна над ним даже не смеялась, а только подбадривала и подсказывала, потому что больше всего на свете любила маленьких, пухленьких, чумазеньких детей в школьной форме на вырост.