Кодограмма сна

Агафонов Сергей Валерьевич

ПИСАТЕЛИ РАБОЧЕГО КЛАССА.

Потом в сети собираю всякую информацию, связанную с этими словами, и компоную ее в что-то типа пресс-релиза, но это так, для тупых… Получается нечто вроде следующего:

"В некоторых годах в СПБ собиралась одна компания. Она собиралась вокруг Михаила Гузки, много лет беззаветно трудившегося водопроводчиком в банях Северной Пальмиры. Среди прочих, в эту компанию входили обмотчик – изолировщик труб 3-его разряда Дени Рождественский и электромонтер Иван Жан. Предметом собраний этой компании была литература рабочего класса. Все члены компании ее сочиняли. Но их не печатали. Россия тогда в очередной раз опустилась на дно океана бытия, как Атлантида, и жители ее обратились в рыб, а хрен ли рыбам знать, каков химический состав воды, в которой они гоняются за пищей и просто балуются, пока не всплывут кверху брюхом, но это еще когда всплывут.

От обиды, что их не печатают, наши писатели рабочего класса стали хуже трудиться,

перестали выполнять норму и были уволены без выходного пособия, а рыбий профсоюз за них даже не вступился. Для него все, кто плавает близко к поверхности и выпрыгивает, чтобы вычитать нечто в звездном небе, – говно.

Таким образом писатели рабочего класса оказались лишними людьми.

Гузке еще повезло. Он был уже старенький и вышел просто на пенсию. Дедушка Миша, как его звали знакомые распущенные подростки, стал ходить в баню, но не мыться, а творить. В некоем году на кафеле с помощью примитивной бормашины старик стал изображать, как он их называл, "пейзажи" – эротические картинки, иллюстрирующие обычные беседы рабочих, то и дело желающих друг другу совокуплений с кем попало вплоть до мифических персонажей. Десять лет он этим занимался. В бане за работой Гузка и умер.

Молодым Рождественскому и Жану было много хуже. У них не было бормашины, опыта банной жизни, пенсии, и вот…

За пять лет до смерти дедушки Миши писатель Рождественский сочинил небольшой фотороман "СОЛОМОНЕЕВ И ГЛАФИРА", в котором протестовал против отсутствия возможностей у молодых рабочих приобрести отдельную жилплощадь в кредит. Герои фоторомана в знак протеста против угнетающей безбытности отказываются трахаться и заявляют об этом, сидя голыми в постелях, на специально собранной пресс-конференции.

Но дальше всех пошел И. Жан. Однажды он записал в своем дневнике: "Не жили хорошо, нечего и начинать". Жан решил жить плохо, как, собственно, и полагается писателю рабочего класса. Много лет он прикладывает усилия, чтобы сделать эту страшную сказку былью, пока, наконец, не отмечает в дневнике: "Меня прекратили печатать. Сегодня целый день бродил по городу и не встретил никого, даже отдаленно мне себя напоминающего. Мне не выплачивают деньги… Нам нечего есть. Мы страшно голодаем… Мы погибли." За карьерной катастрофой наступает упадок сил: "Я совершенно отупел. Это страшно. Полная импотенция во всех смыслах. Расхлябанность видна даже в почерке. Это не почерк, а кодограмма сна. Самое ужасное в том, что я не сплю…" Все это отражается на интимных отношениях с женой: "Подойдешь к Стелле с нежной душой, а отойдешь с раздражением." В отчаянье Иван Жан обращается к Богу – наверное, к Богу всех рабочих – Крупному Капиталу, и даже сочиняет молитву: "Я больше не хочу жить. Мне больше ничего не надо. Надежд у меня нет никаких. Ничего не надо просить у Крупного Капитала, что пошлет Он мне, то пусть и будет: пособие по безработице – пусть будет пособие по безработице, университетский грант – пусть будет университетский грант – все, что пошлет мне Крупный Капитал. В руки Твои с пальцами – толстыми червяками, Биг Босс, Капитал, передаю дух мой. Ты мя сохрани. Ты мя помилуй и живот вечный даруй мне. Во имя овса, сена и свиного уха. Алюминь." Но молитвы не приносят мира измученной душе писателя рабочего класса. Он жалуется в дневнике: "Вера требует интенсивного усилия и энергии, может быть, больше, чем все остальное: еда, алкоголизм, секс, творчество, перебранки с соседями." Среди остального – только на творчество сил еще хватает. Жан пишет: "Меня мучает "пол". Я неделями, а иногда месяцами не знаю женщины". Выход находится в перформансе: "Подошел голым к окну. Напротив в доме, видно, кто-то возмутился… Ко мне ввалился милиционер, дворник и еще кто-то. Заявили, что я… возмущаю жильцов… Я повесил занавески." Но итог – репрессия! Поэтому его литература начинает носить характер вооруженного восстания: "Я не люблю детей, стариков, старух и благоразумных пожилых… Говорят, скоро всем бабам отрежут задницы… Это не верно! Бабам задниц резать не будут… Травить детей – это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!… Я шел по улицам, стараясь не глядеть на непривлекательную действительность…" Конечно, чем она его может привлекать! Не стариками же, которые эту действительность сотворили, и не детьми, которые эту действительность продлевают. Поэтому "…рука невольно рвется схватить перо и…"

И я рассылаю по факсу этот и ему подобные тексты разным богатеньким буратинам, как бы приглашая их принять участие в процессе создания современного искусства. Под проект "ПИСАТЕЛИ РАБОЧЕГО КЛАССА" мне выделили 11 стиральных машин, надувную лодку, два мешка видеокассет с записями уроков аэробики и порезанные в лапшу майки с провального тура рок-бэнда "ПОПОЛЬ ВУХ". Все это спонсорское барахло было уничтожено посетителями моей выставки с помощью шести бензопил "ДРУЖБА" в галерее "ВАЛГАЛЛА" в городе Торсхавн, Фарерские острова. Естественно было телевидение, арт-критики, полиция, пожарные, бригада скорой помощи и воинствующие активисты общества "СМЕРТЬ СОВРЕМЕННОМУ ИСКУССТВУ" во главе с местным пастором. Впрочем, их держали в клетке высоко под потолком.

Выступление в поддержку писателей рабочего класса выплеснулось

на улицу. Мы сожгли чей-то автомобиль, перевернули газетный и овощной киоски, разбили витрину обувного магазина. Один тупой полицейский пытался нас остановить, но я так его стукнул по голове, что его форменная фуражка слетела и быстро-быстро покатилась по мостовой. Пока бедняга за ней бегал, мы разломали его велосипед, а когда он вернулся, отняли свисток. Глупый страж закона был так смешон, что даже другие полицейские от души веселились, наблюдая его злоключения. А потом мы всей гурьбой отправились праздновать мой арт-успех в клуб "БАСАЕВ". Чипсы и все такое… Туда ко мне прибежал чувак, назвавшийся продюсером кинокомпании "МЕЖРАБПОМ" и стал приставать с деловым предложением. Мы раздели его догола, облили кока-колой, вываляли в чипсах и заставили исполнять танец живота под музыку любительского духового оркестра работников городского морга, которые устраивали в клубе презентацию своего первого альбома "У ПОКОЙНИКА СТОЯЛ"… Только насмеявшись вдоволь, я выслушал настырного буржуя. Натурально, он предложил мне торгануть сложившимся имиджем безбашенного артиста и я, разумеется, согласился. Поди плохо. За моими похождениями с тех пор постоянно следит скрытая камера, мои ужимки, прыжки и гримасы прорисовывают лучшие компьютерные графики и вставляют в очередную серию знаменитого мультфильма "СУПЕР – ПУПЕР", где я регулярно отправляюсь с приятелями в опасные путешествия, осаждать всякие бункеры и освобождать сисястых телок из лап чокнутых ученых, диктаторов и чудовищ. Телки мне дают по всякому, и еще у меня всегда на кармане миллион сто тысяч тридцать семь миллиардов долларов, то есть проблем с чипсами, презерами и жевательной резинкой никаких. И самое главное, я мочу козлов пачками и мне за это ничего не бывает. Йяхуэ-э-э!… Одно плохо, мне пришлось сняться с учета на бирже труда. Я больше не получаю пособия по безработице и не живу в общаге для беженцев. Меня больше не навещает социальный работник, женщина – доктор М. М…"

Таню посмотрела на часы. Фосфор высветил в мути рассола третий час ночи. Опять заработалась. Надо расслабиться. Бонифаций, сидевший двумя огурчиками в ушах хозяйки, в миг превратился в телевизор.

Главный редактор включила телевизор и попала на 1344 серию "ВОЗИ ЗУБАМИ"…

46

…Софронов остановил свой ворд – процессор и посмотрел в окно. За безупречно вымытым окном открывалась панорама Злого города. Он рассыпался небольшими кучками разноцветных домиков с двускатными крышами вдоль извилистого фиорда, чья береговая линия была также причудливо изломана, как судьба постояльцев единственной в Торсхавне многоэтажной башни, выстроенной на деньги налогоплательщиков из числа "злотого" миллиарда для всякого рода субъектов, не сумевших ужиться на своей родине. Софронов был одним из них.

Андрей плюнул на отталкивающе чистое стекло и с наслаждением начал размазывать плевок грязным пальцем. К несчастью, палец стал чистым и им стало западло ковыряться в носу.

"Подумать только, – размышлял по ходу дела Софронов, – в гребаном городишке нет и 15 000 жителей, а работают три театра, четыре издательства, семь книжных магазинов, три художественных галереи, теле-, радио-, рекорд-, кино-студии и университет. Зачем столько всего тупым пропахшим рыбьим жиром и овечьим навозом бюргерам?"

Софронов еще не вспомнил, что в городе издается пять газет и одинадцать журналов. Но из всех этих изданий хоть как-то освещали артистическую жизнь Андрея только официальный орган мэрии в хронике происшествий и малотиражка полицейского участка.

От размазывания слюней по стеклу Софронов перешел к лежанию на диване и плеванию в потолок. Андрей то пытался попасть в пожарную сигнализацию, то пробовал поймать свой плевок ртом обратно и продолжал размышлять…

"Стоило ли залезать в контейнер с макулатурой, шедший на экспорт в Скандинавию, питаться неделю изюмом и испражняться в памперсы, чтобы угорать здесь на общественных работах, а они здесь не простые – ловля селедки и стрижка овец, и учиться играть в водное поло… Эх, сидел бы сейчас в своем родном Мочегонске и красиво страдал от бытовой неустроенности, отсутствия возможностей реализации своего творческого потенциала и вынужденного сожительства с быдлом, как и полагается принцу Черногории в изгнании…"

Софронов вскочил с дивана и поднял с пола один из выпусков комикса "МОЩНЕЦ ЕГУЛА". Усевшись в кресло, он стал с интересом изучать пеструю книжку.

С некоторых пор комиксы составляли его единственное чтение, к которому, впрочем, крайне неодобрительно относилась куратор Софронова от Общества защиты домашних животных Марта Мартынюк из-за пропаганды комиксом культа насилия жестокости и секса. Она все время подсовывала Андрею другие книги. Например, сейчас за диваном валялся сборник воспоминаний обратившихся к Кришне, разработчиков бактериологического оружия из стран бывшего СССР. Софронова же больше волновал длиный изящный хвост Марты. Когда Марта вспрыгивала в комнату к парню, она так ловко цеплялась хвостом за казенную люстру, что ее зад открывался во всей своей мозолистой красе и звал, звал… Но тщетно Андрей старался пристроиться к нему. Куратор Мартынюк всегда обнаруживала баловника вовремя и лупила почем зря случайными предметами, приговаривая: "Не срослось еще дерево МАМХЕН с деревом ПАПХЕН…"