Кодекс чести
Шрифт:
Глава пятая
Спасителем быть приятно; чувствуешь себя если не героем, то вполне достойным человеком. Даже когда удается вызволить из рук негодяев ничтожного человека, брянского дворянина Перепечина. Однако для полного ощущения своего героизма необходимы определенные условия: овации и восхищенные зрители. Ничего этого в пыточном застенке, увы, не было. Было же два бездыханных тела, огромное, сопоставимое по габаритам с японскими борцами сумо, и мелкое, сына неведомого мне поэта. Что с ними делать дальше, я и думал,
Немного придя в себя от неожиданных событий, я первым делом запер на внутренний засов входную дверь. Теперь, по крайней мере, можно было не ждать неожиданных визитеров. Следующим моим шагом было освобождение с дыбы Перепечина, по-прежнему висевшего на вывернутых руках. Веревочный блок, с помощью которого его подвесили к потолку, оказался прост в эксплуатации, нужно было только освободить зашплинтованный ворот и, придерживая ручку, дать опуститься телу. Что я и сделал, после чего мажордом оказался лежащим на полу, рядом со своим палачом. Тот лежал ничком, не подавая признаков жизни.
Впрочем, оба, и палач и жертва, были живы. Первый уже приходил в себя, зашевелился, скребя короткими толстыми пальцами по полу. Снова ударить по голове беспомощного противника я не смог. Остался один вариант, подвесить палача на место Перепечина. Я освободил руки брянского дворянина от затяжных петель и затянул их на запястьях Емели.
Российская изобретательность в содружестве с немецким техническим гением создали великолепную, простую в эксплуатации и эффективную машина для пыток. Основана она была на принципе подвижного блока с двумя шкивами и ворота, на который наматывалась веревка. Самозатягивающиеся петли можно было надежно закреплять в любом месте руки. Чем ниже к ладоням, тем сильнее выворачивались руки и, соответственно, больше мучений должна была испытывать жертва.
Ввиду необыкновенной физической силы палача, я набросил петли ему на запястья. Емеля от прикосновения к своим рукам очнулся, поднял кудлатую голову и открыл мутные после «нокаута» глаза. Я отскочил к вороту и начал быстро его вращать, выбирая слабину веревки.
— Ты — что? Ты — кто? — спросил палач вполне осмысленно, удивленно глядя на меня воловьими глазами.
— Дед Пихто! — ответил я скороговоркой, спеша намотать на ворот длинную веревку.
— Ты — как? — задал новый вопрос Емеля и, не дожидаясь ответа, неожиданно быстро вскочил на ноги и бросился в мою сторону.
При виде несущейся махины я внутренне дрогнул, но сумел подавить инстинкт самосохранения, не отскочил в сторону, а успел еще два раза провернуть ворот. Вероятно, для того, чтобы доставлять жертвам больше мучений, вал у ворота был тонкий и, соответственно, веревка наматывалась на него медленно.
Утробно ревущий мастодонт летел на меня, намереваясь размозжить о стену. Я сгруппировался, ожидая удара, но он не последовал. Емеля не достал до меня сантиметров пяти, коснулся холстиной рубахи и, отброшенный пружинящей веревкой, взвыв, отлетел назад.
Я с бешеной скоростью закрутил
— Убью! Жилы вырву! — грозился гигант, пугающе тараща глаза.
Я не отвечал, поднимая его всё выше. Вывернутые руки дошли до высоты плеч, и палач во все свои большие легкие заревел от боли. На такие жуткие крики неминуемо должны были сбежаться работники кузнецы, и я немного отыграл веревку назад. Емеля нащупал ногами пол, перестал вопить и вновь начал ругать меня, и грозить всеми возможными карами.
Я закрепил ворот шплинтом и, не обращая внимания на угрозы, начал искать, чем бы заткнуть ему рот. Перепечину он просто вогнал в рот тряпичный кляп. Однако проделать такое с гигантом я бы не решился — как нечего делать, откусит пальцы. Нужен был какой-нибудь мешок.
Я открыл ящик, странного сооружения, напоминавшего собой комод. Там в беспорядке, валялись какие-то пыточные приспособления. Разбросав эти заскорузлые от крови атрибуты заплечного ремесла, я нашел мешок из толстой кожи с продернутым ремнем по краю. Этого «приспособления», вероятно применяемого для пыток удушением, должно было хватить, чтобы значительно снизить емельяновские децибелы.
При том, что палач неустойчиво стоял на цыпочках, с надежно заломленными руками, подойти к нему спереди я не решился. Обошел со спины и набросил ему мешок на голову. Он попытался сбросить его, мотая головой и выгибаясь всем телом, но, понятно, не смог, а я затянул продернутый в петли ремень.
Теперь, когда с палачом вопрос решился, осталось заняться его жертвой. Брянский дворянин почти пришел в себя, и тихонько скулил, скорчившись на полу. Единственным ударом плети Емеля разорвал ему всю кожу на спине.
Этот «гуманный» инструмент наказания, постепенно приходящий на смену смертоносному, увечащему кнуту, лежал тут же. Состояла плеть из короткой деревянной рукоятки и плетива из кожаных ремешков в палец толщиной, и заканчивались двумя хвостами. Даже при взгляде на это «инструмент дисциплинарного воздействия», у меня засосало под ложечкой.
— Вставайте, Александр Александрович, всё плохое уже кончилось, — прикрикнул я на Перепечина, протягивая ему руку. — Не ровен час, вернется барон с подмогой!
Мажордом, смертельно испугавшись, тут же вскочил на ноги.
— Ради бога, защитите меня от этого человека! — затараторил он. — Вы же знаете, что я брянский дворянин, и они не смеют меня бить!
— Конечно, это само собой. Вы только расскажите, что происходит в имении?
— Ужас! Если бы мой батюшка знал, на какие муки он меня обрек!
— Кто такой барон? — перебил я, подозревая, что если Перепечин начнет рассказывать про своего батюшку, мы никогда не сдвинемся с мертвой точки.